Перформанс: за стеклом

Музей — какое затхлое слово. От него пахнет пылью и старостью. Сонливой скукой. Му-зей. Рот сам открывается в мучительном зевке, сводящем челюсть. Куда лучше слово «комната». Оно квадратное. Или круглое. Белое. Стеклянное. Со всех сторон посеребренные зеркала. И я стою внутри. Я точно знаю, что снаружи окна, в которые смотрит толпа зрителей. Они называют это место «аквариумом», думают, что пришли полюбоваться моей несвободой, ограниченной этими стеклянными стенами, думают, что я взаперти в этом замкнутом периметре, но мне не нужно дополнительного пространства, чтобы чувствовать себя вольным, они же захватывают все большие и большие территории и все равно постоянно беспокоятся, боятся, что им не хватит места. Ведь это они, а не я, стоят в неудобных позах, пытаясь через головы толкущихся соседей разглядеть меня. Это они, наверняка, напялили на себя одежды, скованные нормами приличия или чего-то там еще, мешающего им выглядеть так, как им действительно хочется. И вот они пришли посмотреть на меня, на то, как я могу позволить себе быть свободным в своих проявлениях, в своих желаниях. Они пришли сюда, чтобы увидеть то, что могли бы видеть каждый день, если бы позволили себе быть. Настоящими. Я стою посреди комнаты в одних трусах. Не то, чтобы я стеснялся обнажиться полностью, просто меня самого завороживала какая-то тайна, какая-то страсть, сдерживаемая плотной хлопковой тканью. На меня смотрят люди. Они пришли на наш Перформанс. От английского performance. Некоторые говорят и пишут “перфоманс”, пропуская “р” во втором слоге, дескать, так говорят англичане, проглатывая этот звук. Я же не могу отказаться от удовольствия прокатить этот режущий, острый, рычащий звук по языку еще раз. Перрррфоррррманс. Хотя даже удвоенная “р” не спасает это слово от не-красивости. Оно совершенно невкусное, как пенопласт, как ногтями по наждачке. Оно звучит слишком… стерильно. В нем совершенно нет жизни. Они говорят мне — замените на “выступление”, “представление”, "действие", но все это тоже не то. Все это отдает бюрократией, бежевыми занавесками в актовом зале какого-нибудь сгнившего Дома культуры. Формализм. Забавно, что слово "формализм" так похоже на слово "формалин", жидкость, которой обрабатывает трупы. Есть в этом что-то символичное. Но меня это не касается. То что, я делаю, то, что мы делаем, — это вдох. Вдохновение. Это выдох. Выдохновение. Это моя жизнь. Моя свобода. Са-мо-вы-ра-же-ние. Я знаю: позади меня экран телевизора, на котором я могу увидеть своих зрителей, я знаю, что некоторые из них с-мущенно или даже воз-мущенно закрывают лицо руками и отворачиваются, думая, что в моей такой откровенной наготе есть что-то постыдное, неприличное. Я же разглядываю свои ступни. Высокий изгиб подъема. Возле больших пальцев странные круглые выпирающие косточки. Сами пальцы неровные, “указательный” (не уверен, что можно переносить названия пальцев рук на пальцы ног, но другого варианта я не знаю), чуть длиннее “большого”. Мои одноклассники из начальной школы, увлеченные поиском глубинных смыслов, говорили, что по пальцам на ногах можно судить о доминировании в семье. Сейчас это кажется довольно глупым. И потому я не останавливаюсь на пальцах, взглядом следую выше. Мои голени покрыты тонкими красными волосками, икры напряжены и упруги, над коленями сжимаются и разжимаются мышцы. Я глажу себя по бедрам, растираю, обвожу ладонями то спереди, то сзади, иногда сжимая руками член, просовывая ладони под трусы. Это интересно. Сосредоточье любопытства зрителей. Не знаю, почему взгляды, и мужские, и женские, всегда стремятся к нему. Он кажется таким важным, но сейчас он висит ненужным грузом, который мешает двигаться свободно и заставляет постоянно беспокоиться о его удобстве в одежде. Что же в нем такого…. Притягательного. Я сжимаю член ладонью и чувствую тепло, которое отдается в пятках легким, как укол, импульсом. Меня всегда занимал вопрос, как разные точки тела связаны между собой. Почему, когда болит сердце — зажимает мизинец на левой руке. Почему, когда болит зуб — глохнет ухо. И тому подобное. Тело представляется такой сетью проводов, где нажатие на определенную точку вызывает загорание лампочки. Причем эта лампочка может находиться совершенно в другом месте. Иногда я смотрю на свое тело, внимательно рассматриваю его линии, складки, изгибы, возвышения и углубления, и мне кажется, что я здесь гость. И мне бы хотелось оказаться в каком-нибудь другом теле, перемещаться из одного сосуда в другой. Вернулся бы я тогда обратно? Скорее всего, да, вернулся бы, потому что в этом теле я чувствую себя комфортно. Не многие, как я слышал, могут этим похвастаться. Да. Мне нравится это тело, которое называют (я сверился с надписью на бумажном браслете, обернувшем запястье) “Данила”. Да-ни-ла — это мое имя. Я читаю его по слогам. Оно плавное. Гладкое. Оно жидкое. Оно растекается по губам сладкой влагой. — Да-ни-ла. Влад. В комнату заходит он. Как всегда, собранный, сосредоточенный. Черные волосы собраны в узел и спускаются до середины шеи. На нем темный шелковый халат, расходящийся книзу широкими полями. Ткань расшита золотыми птицами. Треугольный разрез ворота подчеркивают длинную, немного скошенную внутрь линию плеч с чуть выпирающей ключицей. Влад красив, грациозен, как лебедь. Он улыбается, чуть-чуть раздвигая губы. Подходит ко мне. Я смотрю на его ступни, обмотанные белыми бинтами. Но они исчезают за моими ногами. Влад обнимает меня сзади, его руки оказываются на животе. И в этот момент я ощущаю такое естественное, но такое неуместное желание. Мне нужно отлить, — думаю я. Нет. Это слишком грубо. Я хочу пи… нет, это слишком по-детски. Мне нужно в туалет — как-то слишком по-казенному, что ли. И сразу чувствуется холод кафеля под ногами. Звук протекающей трубы. Нет. Есть более… подходящее слово. Мне нужно помочиться. Да. Вот оно. Помоччччиться. Хоччччу. Ч-ч-ч-ч. Эта буква придает какой-то загадоЧности, какой-то… даже, наверное, интимности всему. Да, я хочу помочиться. Проговариваю, пока беззвучно, но чем сильнее Влад надавливает на живот, поглаживая меня, тем нестерпимей становится… нужда. Нет. (Кто придумал только называть это состояние отвратительным словом “нужда”). Тем нестерпимей, до колкой рези становиться желание опустошить мочевой пузырь. Я выдохнул, с огромным трудом удерживая рвущийся поток. И все же первые золотистые капли невольно брызнули с кончика члена. — Я хочу помочиться, — уже вслух говорю я, нетерпеливо поглаживая себя по паху. — Мне нужно… — Ты можешь прямо здесь, — тихо сказал мне Влад, лаская поцелуем мое ухо. Он крепко обхватывает мой член, достает его из трусов, сдавливает его, снимая неловкость. — Не сдерживай себя. Мои щеки заливаются горячей краской. Теплая влага, плещушая в низу живота, все ближе подступает к чему? К выходу? Я не могу правильно подобрать слово. — Правда? — спрашиваю я, но, не дожидаясь ответа, с шумным выдохом выпускаю на пол тугую струю, пахнущую мокрой соломой. Не знаю, из чего сделан пол, но жидкость мгновенно впитывается, не оставляя следов. — Вот так, — одобрительно прошептал Влад, плотно прижимаясь к моей спине, упираясь в мою поясницу членом, наливающимся силой и твердостью под тонкой тканью халата. Я и сам чувствую накатывающее, колкое возбуждение. Влад пережимает пальцами отверстие, отчего струя разбивается на несколько частей, и внимательно, как будто даже с научной заинтересованностью смотрит, как ослабевает напор золотого дождя, пока не прекращается вовсе. Это ощущение какой-то абсолютной опустошенности, открытости перед ним согревает меня изнутри. Я не чувствую стыда, а только облегчение и легкость. Влад достает из кармана пачку влажных салфеток, берет одну и аккуратно вытирает его. От его прикосновений, от того, с какой заботой и лаской он касается меня, с какой уверенностью его руки сжимают мой член, сразу же возникает эрекция и ударяет в голову пьянящей восторженностью. Я откидываюсь чуть назад, чтобы сильнее прижаться к Владу, чтобы ему было удобнее гладить меня и сводить с ума. И я помогаю ему, спустив трусы до колен, а потом и вовсе стянув их на пол. Ритмичное дыхание Влада обжигает мою шею, как и его жадные поцелуи, оставляющие засосы на плечах, его движения ускоряются, но еще недостаточно быстры, специально, чтобы продлить удовольствие и не выстреливать раньше времени. Но все равно — ноги подкашиваются, я не могу стоять. Влад, порывисто выдохнув, выхватывает взглядом надувную кровать, стоящую в углу комнаты, и настойчиво подталкивает меня к ней. До кровати мы добираемся вдвоем. Мы могли бы преодолеть это расстояние в пару метров гораздо быстрее, если бы у нас хватило сил оторваться друг от друга, но это было слишком сложно, и мне кажется, совершенно невозможным. Влад целует меня, прижимается теснее, распахивает халат, чтобы лучше чувствовать взаимное тепло наших тел. Я чуть нагибаюсь вперед, подхватываю Влада под коленями и, забросив себе на спину, дотаскиваю до кровати и мы вместе падаем на нее, слегка отпружинив. Я переворачиваю Влада лицом к себе и любуюсь его внешностью с немного азиатскими чертами. В его раскосых черных глазах я вижу целую вселенную и самого себя. Как же все-таки он чертовски красив. И судя по его влюбленному взгляду, он думает то же самое про меня. Это завораживает. Созвучие. Но мне бы не хотелось терять время на восторженные признания и лишние слова, которые мы и так давно уже знаем, я просто прижимаюсь к его губам и впускаю его язык в свой рот. Цепляюсь пальцами за его длинные волосы, удерживаю голову и обхватываю ногами его торс. Наши члены сталкиваются, перекрещиваются и эти встречи отдаются жаром в животе. Я обнимаю Влада, еще сильнее, стискиваю его в руках, вдавливаю в себя, я хочу, чтобы он стал совсем моим, я хочу, чтобы он был внутри меня. Целиком. Полностью. Своими ласками я пожираю его, и он пожирает меня. Это называют страстью, но в этом слове слишком много от слова “страх”, я же не боюсь Влада, не боюсь отдаться ему и не боюсь сгореть в этом всепоглощающем чувстве, и когда оно доходит до кипения, Влад опускается к моему поясу и захватывает ртом мой член, взрывая миллиарды звезд в моей голове. Он сосет умело и сладко, дотрагиваясь чуть подрагивающим кончиком языка до головки, обводя уздечку. Я шире раздвигаю ноги и приподнимаю таз, чтобы Влад мог глубже захватить, протолкнуть член дальше. И закрываю глаза, чтобы полнее насладиться моментом этой потрясающей близости. Я все жду кульминационной развязки этой пьесы, но Влад не собирается спешить, решив добавить еще один акт. Доведя меня до предоргазменного состояния, он вытаскивает член изо рта и мягким, но достаточно волевым движением переворачивает меня на живот. Я уже знаю, что будет дальше, и с волнением жду, когда Влад достанет маленькую баночку с голубоватым лубрикантом. Он пахнет ментолом. Этот запах ассоцируется с мужчинами. Забавно. Женские кремы и всякие склянки, что они выставляют на полках в ванной, как на дефиле, пахнут то клубникой в сметане, то альпийской свежестью, а мужские дезодаранты и средства для бритья пахнут стандартно — ментолом, даже если на упаковке указано другое. И поэтому для меня запах ментола — это неизменно запах мужчины. Впрочем, никакими ароматическими отдушками не заменить самый возбуждающий запах на свете. Чистый запах любимого человека. Желанного мужчины. И этот желанный мужчина сейчас смазывает меня сзади. Я ощущаю прохладу. Смазка немного щиплет, и я чуть вздрагиваю под руками Влада. И это тоже часть нашей игры. Влад, наверное, улыбается. И наконец сбрасывает свой халат полностью. Прижимается к моим бедрам, проводит твердым членом между моими ягодицами, крепко сдавливая их крепкими пальцами, до синяков. Наконец, он достаточно наигрался со мной, чтобы завершить этот великолепную увертюру торжественным аккордом. Он коснулся головкой моего входа и резким движением протолкнул член внутрь. Я, кажется, вскрикнул. В любом случае, это уже не имеет значения. Все ощущения сейчас были сосредоточены в месте соприкосновения наших тел. Влад двигается во мне плавно, но сильно, постепенно наращивая темп, ускорившись, наконец, до такого состояния, что я больше не могу фиксировать свои ощущения. Так хорошо. Легкая тянущая боль добавляет ощущениям остроты и кажется даже приятной И все вокруг становится таким нереальным, таким… неподвижным. Перед глазами мелькают белые искры, красные всполохи. Где-то в глухом уголке сознания вспыхивает мысль, что сейчас ведь на нас продолжают смотреть. Но это не пугает, а наоборот — вдохновляет. Я усмехаюсь, представляя, какие у них у всех лица, когда они смотрят на нас, как мы бесстыдно занимаемся тем, что доставляет нам обоим ни с чем не сравнимое удовольствие, наслаждение которое прокатывается вдоль позвоночника, сжимается где-то в животе, в районе солнечного сплетения и, достигнув, наконец, высшей точки, взрывается и разливается белой спермой. Я кончаю безудержно и обильно, и почти одновременно со мной кончает Влад. Я чувствую, как по моим бедрам стекает его теплая сперма. Я падаю на кровать, Влад падает на меня сверху. Мы лежим так, утомленные, разгоряченные и безумно счастливые. Потому что счастье — это когда разрозненные части, разбросанные по вселенной, собираются воедино. И становятся единым целым. Я чувствую, знаю, что сейчас мы с Владом самое целое существо на свете. А все остальное не имеет значения. Даже слова. Особенно слова.