С любовью, Анна

      «Ненавижу», - повторяет про себя Харон, наступая на каждую скрипучую ступень лестницы Мегатонны, ведущей в салун Мориарти. «Избалованная тварь, папенькина дочка». - Здравствуй, Нова, - кивает он проститутке, прогуливающейся вдоль стойки, та улыбается обольстительно и понимающе, машет рукой в сторону тёмного угла в зале.       Там за столом, носом уткнувшись в изгиб руки, дрыхнет хозяйка Харона, во сне скребет ногтями по пластику стола, сжимая маленький кулак. Наемник перехватывает легкое тело, взваливает пьяницу на плечо: - Она рассчиталась? – спрашивает он у Хари, тот поспешно отвечает, что «разумеется, сразу, как всегда». Харон на всякий случай кидает пять крышек на стойку, забитый гуль-бармен, почему-то покрывает девчонку, даже когда ему потом достается за недостачу от Мориарти. Наемник не понимает Харю. Он вообще не понимает этот человеческий городишко с бомбой в центре города и туповатым добродушием большинства его жителей. Не понимает женщину с усталым лицом, считающим своим долгом приносить Стопервой то шашлык из белки, то жаркое из кротокрыса, то горсточку патронов. Не понимает хозяйку, принимающую эти жалкие подношения от нищей горожанки. Стопервая может купить весь этот городишко на крышки, что валяются у нее в рюкзаке под диваном, зачем ей эти дары?       Харон не церемонясь кидает хозяйку на кровать, та возится, не открывая глаз, ноги так и остаются неудобно подвернутыми. Наемник молча сдирает ботинки со Стопервой, кидает их тут же рядом с кроватью и идет вниз. Может, еще получится заснуть, если девчонка не будет орать во сне, как обычно бывает, когда она спит дома.       Его чертова щепетильность и принципиальность заставили отказаться от расторжения контракта, который предлагала новоиспеченная хозяйка еще в первую же неделю, когда она выкупила его у Азрухала. Теперь бумага, делающая его нянькой мелкой въедливой гладкомордой стервы лежит преспокойно в верхнем ящике рабочего стола, а его гордость, проклятие, его непотребная гордость, не дает выдвинуть заедающий в перекосившемся остове ящик и освободиться.       Он слышит, как цокая когтями по лестнице, поднимается наверх Псина. Собака, обычно гуляющая по городу, каждое появление хозяйки ночует в доме, забираясь в ноги Стопервой. Этого Харон тоже не понимает, потому что ни разу не видел даже, чтоб она кормила своего пса, обычно этим занимается гуль. Он переворачивается на другой бок, услышав, как во сне протяжно застонала хозяйка, словно тянет из воды тяжеленный невод. Замолчала на минуту и снова завыла, с таким отчаянием, что Харону становится не по себе. Что может такого сниться человеку, толком не видевшему жизнь?       Псина поскуливает, скрипят пружины на кровати и Стопервая затихает.       Утром мерзавка так беззастенчиво гремит посудой на кухне, что едва уснувший с рассветом гуль с ненавистью смотрит в потолок, и считает до двадцати, чтоб не взорваться. Ему приходится вставать и самому идти в тесный для двоих закуток, чтоб достать с верхних полок запас очищенной воды. Сам дурак, вчера рассовал снаряжение, не подумав, что утром вода однозначно понадобится. Стопервая выпивает бутылку сразу и откупоривает вторую, благо в городе можно не экономить – очистная станция работает исправно, даже душ можно принять. - Ты меня опять забрал из салуна? - Спрашивает очевидное Стопервая, прислоняясь затылком к холодильнику.       Харону хочется накричать, но он молчит, ожесточенно орудуя ножом над банкой консервов. Наемник не поворачиваясь пододвигает банку хозяйке, только чтоб не встречаться с ней взглядом. Он знает, как она сейчас выглядит – виноватый вид, надутые губы. Хочется наотмашь ударить ладонью, чтоб сбить с лица это наигранно-наивное выражение. - Спасибо, - говорит она, как ни в чем не бывало, - вечно ты со мной носишься, как с маленькой.       Харон принимается за вторую банку, уже для себя. Рядом крутится Псина, лупит по ногам увесистым хвостом, улыбается, дурацкая собака выпрашивает еду, и гуль вываливает содержимое своей банки ему в миску. Принимается за третью. Стопервая внимательно смотрит на руки Харона и молчит.       Весь день они заняты каждый своим делом. Харон чистит оружие, Стопервая перебирает и чинит броню, стирает одежду. Вечером она снова уходит в салун. Раньше она звала его с собой, теперь уже нет, наемник всё равно никогда не соглашался. Возвращается быстро, неожиданно трезвая, но с бутылкой виски и пакетами готовой еды. Расставляет все на столе в гостиной. - Харон, выпей со мной, - приглашает, указывая на диван. Наемник устраивается нехотя. - Я не пью, ты же знаешь, - резче, чем самому бы хотелось, отвечает хозяйке. - О, да, я знаю, - смеётся Стопервая, отвинчивая золотистую крышку, - но это приказ, Харон. Один стакан.       Она наливает щедро, подвигает к Харону и наблюдает, как тот брезгливо берет его в руки. Себе тоже наливает: - За окончание проекта, - она дотягивается, и стеклянные стаканы глухо звенят, соприкасаясь боками. Харон отпивает следом за Стопервой, стараясь не морщиться от разъедающей слизистую жидкости. Дезинфекция полости рта, а не выпивка.       Стопервая жует шашлык, запивает нюка-колой, потом доливает лимонад в виски. Теперь она опьянеет еще быстрее. - Завтра утром я ухожу. – Между глотками заявляет хозяйка, - ты остаешься в доме за главного. - Она доливает себе еще и снова чокается. Харон успевает отпить лишь пару глотков. - По контракту я обязан тебя охранять, - выдавливает из себя Харон. - Меня будет охранять все Братство Стали, - улыбается девица и складывает ноги на стол, выражение лица становится отрешенным на минуту, потом она снова улыбается, пьяно подмигивает Харону. – Если я сейчас расторгну контракт, ты меня пристрелишь?       Харон не мигая выдерживает насмешливый взгляд хозяйки. - Тогда нельзя, - вздыхает она, - потерпи еще чуток. Она выпивает третий стакан, осоловело пялится на стенд с пупсами. Ей надо мало, в принципе одного стакана было достаточно. Харон ставит выпивку на стол, виски уже тошнотворно согрет его ладонью. Что-то не то в интонациях Стопервой, что-то режет на подкорке до спазмов в животе. - Псина, спать пошли, - смеётся хозяйка, поднимаясь с дивана. Обходит его по периметру, касаясь пальцами изголовья, замирает за Хароном, словно обдумывая, что делать еще. У гуля внутри тяжелеет и наливается свинцом нехорошее предчувствие. Он сдерживается, чтоб не повернуться, потому что знает, что увидит: хозяйка задумчиво смотрит ему в затылок, закусив губу, чтоб не сказать лишнего. Харон хорошо знает её привычки.       Даже столь малая доза играет с ним плохую шутку, он засыпает так крепко, что не слышит ни как собирается Стопервая, ни как она уходит. Просыпается бодрым, солнце почти в зените и гуль намеренно медленно ходит по дому, поднимается не спеша на второй этаж, оттягивая прочтение записки, которую, он знает, хозяйка оставила на столе. На контракте. «Дорогой Харон»       Гуль делано усмехается. Псина сидит у его ноги, постукивая хвостом по пыльному полу.       «Начиная с этого момента, контракт расторгнут мной в одностороннем порядке. Я далеко и мне уже всё равно, что ты там задумал на мой счет. Ключ от дома в ящике, пользуйся, живи здесь, если хочешь или отдай кому посчитаешь нужным. Псину забери с собой, о нем ты хорошо заботишься. Спасибо, что прикрывал спину. … Анна.»       Перед «Анна» тщательно зачеркнутая строчка, так чтоб точно не прочитать.       Пальцы наемника немеют. Вот оно, желаемое случилось – он свободен, может делать что хочет. Контракт перечеркнут крест-накрест с усилием, так что с одной стороны карандаш порвал бумагу. - Она пошла в Братство Стали, - зачем-то сообщает Псине озвученные вчера Стопервой планы и смотрит исчирканную записку на просвет.       Надо в душ. Вода холодная, щиплет изъеденную гулефикацией кожу, противно заливается в нос. Наемник упирается руками в стены и старается ни о чем не думать. Потому что думать больно. Он мотает головой – нет, всё отлично, он свободен, совсем, навсегда. Но не озвучиваемая мысль висит над ним дамокловым мечом. Харон не дает ей сформироваться в слова, ощущая весь кошмар телом.       Он ненавидит её, всегда ненавидел. Гладкомордая, вездесущая легенда Вашингтонских Пустошей, любимица почтенной публики от Тридогнайта до супермутанта Фокса. Широкие ладони Харона сжимаются в кулаки. Он смотрит на свою руку, где мышцы сокращаются в такт мыслям от напряжения. Облезлая мерзость.       Ты так хотел покоя, Харон, вот он, долгожданный покой в тихом месте. Дом и собака. Полная свобода и обилие крышек. Можно спать сколько хочешь, не вмешиваться в разборки банд на Пустоши, отъедать брюхо на диване, купить себе девку, если захочется. Оттрахать её всласть, до обморока, пока не запросит пощады. Скрутить руки, загнуть, гладкую, мягкую, как…       Харон рычит, разбивая кулаки о мокрое железо. Тварь, тварь паскудная, не отпустит его даже сейчас. - Псина, иди, погуляй, - Харон запирает дверь и прячет ключ под коврик у порога, как всегда.

***

      Он вытаскивает обеих девчонок, отправленных в реактор прославленным Братством Стали. Радиация греет его насквозь, он и забыл, как это порой приятно, словно лежишь на белом пляже самого лучшего тихоокеанского курорта. Вторую вытаскивает, потому что иначе не годится. Женщина в тяжелой броне, Харон едва справляется, но вытаскивает обеих сразу. По очереди нельзя, для них каждый рентген на счету. Стопервая почти изжарилась, он видит это, вкалывая один за другим антирадин и уже не веря, что это поможет. Её забирают врачи Братства, оставляя его растерянного стоять у срезанной с девушки брони.       Один из солдат Прайда хлопает гуля по спине: - Идем с нами, Харон.       Наемник узнает голос Палача, у которого Стопервая выпытывала имя на спор с другими, а потом так никому и не рассказала. Харон чувствует себя оглушенным, идет, словно на поводке следом за носилками, с которых неудобно (он же видит, что неудобно, почему никто не поправит) свисает рука Стопервой, с воткнутой в неё капельницей. Он догоняет носилки и укладывает худую руку, чуть согнув, так чтоб она наверняка не соскользнула обратно. Девчонка не вовремя открывает глаза и видит его встревоженную перекошенную физиономию над собой. Живучая стерва, полудохлая, а улыбается так, словно сорвала джек-пот в казино.       Он точно её убьет рано или поздно. Но сейчас Харону нужно верить, что его Анна будет жить.