Экзамен на раздевание

Запретных вещей нет, есть вещи нерекомендованные.

      Пауза немного затягивается. Мне кажется, от напряжения лопаются струны на гитаре у стены или это мои собственные нервы обрываются с таким характерным звуком. Карина выглядит совершенно иначе, нежели в первую нашу встречу – собранные в хвост темные волосы, прямой, стально-уверенный взгляд и отсутствие какой-либо эмоции на лице. В какой-то момент мне кажется, что мама была настроена против будущей невестки не зря – еще одного главнокомандующего в семье нам только и не хватало. Я стараюсь не подавать виду. Просто черчу зигзагообразные линии на полях тетради, в надежде, что она сбежит прежде, чем на моей физиономии покажутся все эмоции, обуревавшие меня: ужас, стыд, бессилие, гнев и прочие, засевшие между ребрами гноившимися опухолями, ощущения. Карина присаживается на кровать, ровно напротив меня. – Почему мы должны говорить о моем преподавателе? – выдаю я, вернувшись к тестам. – Мне хотелось бы поговорить о том инциденте на лестничной клетке, Аксинья. Мой провал настолько очевиден, что я сжимаю ручку еще сильнее, пока та не отзывается тихим поскрипыванием. Руки начинают холодеть, будто температура в комнате опустилась на пару делений ниже нуля. Ощущение, будто я вот-вот сорвусь с места и брошусь на утек. Она знает. – Каком конкретном инциденте? – голос получается уверенным, в то время как внутри все рушится на «до» и «после» этого разговора. – Не совсем понимаю, о чем идет речь. Карина, как мне кажется, удивляется. Ей казалось, словно я готова замять этот разговор просто так. Но на самом деле, единственное чего мне хотелось больше всего – не начинать его вовсе. Херов любитель кошачьих. Темноволосой приходится продолжить: – Хотелось бы прояснить момент, который ты могла расценить как-то не так, – слова даются ей с большим трудом, она отбирает самые нейтральные,– я имею в виду, что ты могла воспринять все не совсем так, как есть на самом деле… – А как есть на самом деле? – вырывается у меня само собой. Карина поджимает губы. Она-то надеялась, что разговор пройдет в привычной ей комфортной обстановке, искусственно созданной жителями квартиры. Да только я почему-то не могу закрыть рот. Внутри клокочет целый океан чувств и мне сложно сказать почему. Обезопасив себя от такого разговора, достаточно было согласиться с ней и, сославшись на экзамены, выпроводить барышню восвояси. И я не знаю, почему все еще не сделала этого. – Мы знакомы с Глебом, – она запинается, – какое-то время общались по делам еще в университете. Потом, со временем, мы разошлись во мнениях и закончили наше общение на очень печальной ноте. Карина запинается снова, и на этот раз, поддержку ищет в собственных пальцах, которые она, потупив взгляд, рассматривает с неподдельным интересом. Ей нужно было прийти в себя, чтобы задать следующий вопрос. – Он что-нибудь говорил? Опасение и надежда в одном флаконе. Ей хотелось бы, чтобы он говорил о ней. Но не хотелось бы, чтобы он говорил об этом со мной. – Нет, у нас чисто рабочие взаимоотношения, – я осекаюсь, прекрасно понимая, что сейчас Карина высмеет меня. Но она только кивает – опустошенно и растерянно, словно этот ответ мог разочаровать ее. – Между нами ничего нет, если тебе могло так показаться. – Это исключительно ваши дела с Глебом Максимовичем, – мне дико хочется заменить его имя на «засранец» или «сволочь». – Если ты решила, что я собираюсь донести на тебя Артему – это не так. Вы взрослые люди, я думаю, сами разберетесь. Она улыбается одними уголками губ. – Я боялась, ты не поймешь. – Думаю, такое понять несложно. Разговор закрыт. Мы вернулись в плоскость отсутствия проблемы. Но чувство, клокочущее внутри, продолжает настойчиво стучаться в сознании, словно дикий зверь, загнанный в капкан. Карина коротко благодарит меня, а я снова возвращаюсь к тестам, забываясь в промежутках между правильными «а» и неправильными «б». И это отвлекает. На какое-то время. Голос Карины настигает меня врасплох: – Чем больше запрещают, тем больше хочется, верно? Дверь за ней закрывается очень тихо. А в голове моей отдается гулким боем похоронного марша.

***

      В этом нет ничего предосудительного. С древних времен люди занимались наскальной живописью, оставляя после себя богатое культурное наследие в виде развернутых сюжетных пейзажей охоты, скотного двора и даже домашнего обихода пещерных жителей. Чем мы хуже палеолита? Сюжет попроще, пропорции не те, да и за «культурное наследие» красное месиво с корявым «11-А» посередине вряд ли сойдет, но главное участие, а не победа, верно? Закрой варежку, Давыдова, и не вмешивайся во всеобщий калейдоскоп лицемерия. Вжимаюсь в прохладную кирпичную кладку стены, стараясь не попасть в кадр, когда оператор пытается заснять трогательный момент – лицеисты вырисовывают огромное алое сердце перед входом в лицей. Пономарева носится с бочонком краски, рассыпаясь в указаниях направо и налево, как немой генерал, раздающий указания слепым подопечным. «Сердце» выходит корявым и аляповатым, бросается в глаза, по сравнению с предыдущими, вымывшимися надписями и мне приходит на ум, что его смоет июньский грозовой ливень, оставляя кроваво-красные подтеки по краям, словно то могло кровоточить как живое. На празднике жизни я опять в рядах крайних. Я сижу на ступеньках черного входа, поодаль от всеобщего действа, замечая, как сильно происходящее напоминает артхаусное кино – красивая картинка, мелькающая двадцать пятым кадром, в конец испортила прогнувшийся сюжет. Егорова успешно давала интервью на «Зеленке» поодаль. О чем тарахтит рыжеволосая, сказать крайне сложно, но в голову приходит мысль, что та лицемерить не станет и на экране, прямо посреди выпускного вечера, могло прозвучать короткое: «идите в задницу, ходячие лицемеры и силиконовые фрейлины», с воздымающимся над толпой средним пальцем на перевес. Образ рыжеволосой заставляет меня улыбнуться. И это отвлекает меня от общей потасовки у крыльца, но было ощущение, будто я совершенно забыла о чем-то, что явно могло подпортить мое настроение. И это срабатывает словно триггер, потому что в следующее мгновение в голове раздается: «Чем больше запрещают, тем больше хочется, верно?». Казалось будто обращенные ко мне слова были красной тряпкой, маячившей перед глазами. Чувствую, как холодеют руки, а губы начинают ныть от резкой боли – отрезвляющая привычка кусать их на этот раз меня не спасала. С трудом пополам отгоняю образ Карины, ее прямой и тяжелый, предупреждающий взгляд, и разговор, стоявший перед глазами словно на повторе. Леха, перемазанный краской и с сигаретой за ухом, появляется как нельзя кстати. Он то и дело клацает колесиком зажигалки, заставляя искорки пламени вспыхивать и погасать на ветру. По наитию отодвигаюсь от одноклассника подальше. – Давыдова, тебя Лукьяновна зовет, – окликает меня мой горе-партнер по вальсу. – Как тебе пребывание в колонии строгого домашнего режима? Самолюбие твое – не жмет, не давит? Пивоваров, зачастую бывший в состоянии алкогольного опьянения в минуты наших немногочисленных бесед, на этот раз выглядит свежо и трезво. Как оказалось, алкоголь на его чувство юмора никак не влиял. – Точно так же как тебе живется с твоей соседкой – сорок седьмой хромосомой, – вспомнив Егоровский словарь афоризмов, бросаю я, – не жалуюсь. Леша шутку не оценил. – Сука, – бубнит он, но я уже мало обращаю внимание на его слова. Проходя мимо одноклассников, ловлю на себе по крайней мере десяток недоброжелательных взглядов, в том числе и колючий взгляд Силикона. Даже улыбаюсь при виде огромной, красующейся на щеке ссадины, покрывшейся тонкой корочкой запекшейся крови. Тональный крем, нанесенный судя по всему в несколько слоев, не скрывал, а скорее подчеркивал царапину, образуя бугристую кожуру на лице блондинки, и мое естество ликовало в этот момент. Ощущение, будто с этой выходкой, несмотря на все едкие взгляды и резко изменившееся ко мне отношение окружающих, (с отметки безразличного «плевать» до обжигающего «презираю») во мне самой что-то екнуло, разбилось, позволяя дышать полной грудью. Я иду по знакомому лицейскому коридору, не испытывая страха перед учителями, не чувствуя глубокого уважения к директрисе, которая проходя мимо, даже не откликнулась на мое короткое «здравствуйте», не испытывая желания «идти по трупам» за аттестатом. За последнюю неделю моя жизнь катилась кубарем вниз, спотыкаясь и падая на каждом жизненно-важном ранее повороте. Аттестат – и вот я шлю преподавателя нахер. Влияние матери – и вот она уходит из дома. Учеба – и вот меня отстраняют за побои. Чертов Невский, ведь все началось с него. Я не иду дальше по коридору, сталкиваясь лицом к лицу с ненавистным мне ныне кабинетом номер двадцать три. Останавливаюсь около классной комнаты и, набравшись побольше храбрости, стучусь, в ожидании утвердительного ответа. Из-за двери девятнадцатого кабинета доносится доброжелательное «входите». Надежда Лукьяновна сидит за своим письменным, немного облупившемся по краям лаком, столом, на котором стопкой громоздились тетради лицеистов. Она продолжает проверять работы, предлагая мне присесть ненадолго. Отмечаю про себя, что расстроенной она не выглядит вовсе. – Что расскажешь, дебоширка? – чуть улыбаясь, спрашивает она, откладывая очередную стопку тетрадей в сторону. – Мне так и не довелось поговорить с тобой на эту тему. Мне казалось, ты не из таких, Асенька. Ее слова тут же находят свой отклик, в груди скукоживается чувство вины, а я нервно передергиваю плечами и стараюсь не смотреть в глаза классной. На удивление, мне кажется, она меня понимает. – Ко мне приходила Ярослава. Вся в слезах и соплях, – тут она картинно закатывает глаза, – вступалась за тебя, говорила, что из-за такого проступка отстранять человека, живущего учебой, просто смерти подобно. Говорила, что составит петицию и соберет подписи, – она снова улыбается. – Не мне тебе рассказывать о Егоровой. Согласно киваю. Очередные неожиданные поступки от мать ее Яси в конец выбивают меня из колеи – решив, что в моем отстранении виновата только она, Ярослава рвалась в бой. Страшно было представить какого бы это было, ведь рыжеволосая ничего не делала на половину, ведь если бы это было в ее силах, она довела это до районного совета с подписью (сделанной чуть ли не кровью) всех моих горе-одноклассников. Мне одновременно и грустно, и смешно – моя Егорова против целого комитета учителей во главе с директрисой и семейством Пономаревой на перебой. И я не знаю, что сказать. – Но ты сама прекрасно понимаешь, что это никак не отразится на решении директрисы. А главное, даже с этой липовой петицией, тебя вряд ли кто поддержит. Я вспоминаю, как в пятом классе, классная искренне нахваливала мои успехи в учебе, как она предлагала поучаствовать буквально во всех олимпиадах и учебных советах средней школы. Ей действительно нравилось помогать мне, а мне действительно нравилось думать, что я оправдываю ее надежды. И это был уже второй человек, которого я подводила. Надежда Лукьяновна тяжело вздыхает. – Приказ уже подписали, ты допущена к экзаменам и это никак не отразится на аттестате, но с твоим посещением, к моему большому сожалению, я ничего не смогу сделать, Асенька. Ты отстранена от учебы до третьего июня. – Спасибо, – тихо говорю я, подавляя стыд, – мне правда очень жаль. – А мне как жаль, – она встает из-за стола, и, словно поравнявшись со мной, присаживается на стул рядом. – Как учитель и твой классный руководитель я крайне недовольна твоим поведением. Но как человек, – Надежда Лукьяновна качает головой, – чем ты думала, когда этой бешеной лицо разукрасила? От такого комментария в сторону Пономаревой, я невольно улыбаюсь. – Она за дело получила? – прыснув, переспрашивает преподавательница. Где-то я уже слышала такой вопрос. – Вы не представляете даже, – все еще улыбаясь, отвечаю я. Неожиданно Надежда Лукьяновна обнимает меня. В первую же секунду мне кажется, что я слышу вопли трескающейся по швам субординации лицея, но я отгоняю эту мысль. И мне становится по-настоящему хорошо. Этот приятный аромат духов, знакомый мне с пятого класса, забивается в нос запахом пряностей и приносит какое-то умиротворяющее спокойствие. Я чувствую, будто я дома. В этих стенах, где провела все свое детство и где началась моя сознательная жизнь. Через плечо классной я вижу фотографии нашего класса, знакомые портреты ученых, которых я могла бы назвать по порядку с закрытыми глазами и деревянный стол со сколами лака – в этот момент, могу поспорить, ностальгия обнимала меня вместе с Надеждой Лукьяновной. Мне хочется заплакать, почувствовать, как вся эта неделя вымывается из моего сознания густым потоком слез, но я понимаю, что это будет уже слишком, и потому, снова кусая губы, успокаиваю себя, пока классная не отстраняется от меня. – Но я все еще хотела бы видеть тебя на выпускном вечере и мне все еще нужна твоя помощь. Шантаж есть шантаж, – улыбнувшись, она передает мне папку со своего стола, и, немного запнувшись, добавляет: – Раньше этим занималась твоя мама, но сейчас, при таком стечении обстоятельств, я решила не напрягать ее вопросами выпускного. Как удобно и емко можно описать события прошлой недели фразой – «стечение обстоятельств», стоит взять на вооружение. – Конечно, я займусь, – не сомневаясь, отвечаю я. Надежда Лукьяновна искренне рада моему присутствию. Она рассказывает о моих обязанностях в мельчайших деталях, расписывает все грядущие мероприятия по созданию праздничной атмосферы на выпускном вечере, дает номера телефонов заведений, с которыми нужно связаться, указывает суммы к оплате в сметах. А я между делом замечаю, что это все дело рук моей мамы. Таблицы, четкие графики, номера телефонов по алфавиту, контактные данные родительского комитета – все это было почерком моей матери. И это все сделано не для показательного выступления, это все она делала только для меня. Классная руководительница продолжает говорить о выпускном, а я мыслями остаюсь с этими бумажками, думая о том, что я все-таки была права – в жизни не бывает до конца плохих злодеев или до конца хороших героев. И мама это тоже прекрасно знала. Когда мы заканчиваем, гул под окнами стихает окончательно. Звенит звонок на седьмой, последний урок и лицей медленно остывает от канонады кричащих созданий продленного дня. Надежда Лукьяновна собирает тетради и снова благодарит меня за понимание. Забирая документы, раздумываю о том, что из привычной пассивной ячейки общества, я превращаюсь в тамаду и по совместительству отшельника класса. – А насчет приказа – не переживай. Ты всегда можешь прийти во внеурочное время, обратиться ко мне или Алле Михайловне, Наталье Петровне, да к кому угодно, Ась, – закрывая кабинет, говорит классная, словно читая мои мысли. – Тебе все будут рады, сама знаешь. И еще одно. Напоследок, классная решила добить меня окончательно. – Не забудь поблагодарить Глеба Максимовича. Такие горячие споры на учебном совете давно не звучали. Видимо, он признал в тебе настоящую отличницу. Или дело не совсем в этом.