Экзамен на раздевание

«Не устраивай мелодраму, бестолочь» – 22:12. «Я жду тебя на одиннадцать тридцать у себя. Нам есть, о чем поговорить, а заодно вспомнишь, зачем твоя мама платит мне деньги» – 23:24. Один пропущенный – 00:15. «Тебя мало пороли в детстве» – последнее, выдохшееся сообщение, будто биолог сам от себя немножечко устал. Невский не из тех, кто ломает дверные замки и драматично ждет под подъездами? А жаль. Ему бы пошло. Терпкий кофе обжигает губы, пока я отсеиваю мысли о токсичном преподавателе, который стремился наградить меня всеми прелестями взрослой жизни. Но, вероятнее всего, пытаюсь отгородиться от его ночного визита. Сон был моргающей неоновой вывеской для моего бурного воображения. При воспоминании о нем, делаю большой глоток намеренно, дабы обжигающая боль вернула меня в сознание. Но она не помогает. Мы в кабинете Сан Саныча. Он сидит в преподавательском кресле, я – на злополучном, раритетном столе. Невский из сна был другим, ощущалось это достаточно четко. Медленные, будто ленивые движения. Спокойный взгляд, без всякого хамоватого вызова в глазах. Отличий не заметить, пока он не укладывает свою голову на мои колени. Непринужденно, будто делал это тысячи раз до и будет делать еще не раз после. На этот раз мы молчим. Без привычной «бестолочи» и «идите нахер», смотрим на осень, танцующую за стеклом кабинета. Я думаю о его руках, выводящих странные зигзагообразные линии, насколько они уместны на моих коленях и насколько он уместен в моей жизни. – Получила аттестат, – хрипло получается у Невского из сна, – а теперь университет… – Почему это должно быть проблемой? – Потому что я – здесь, а ты – там, – двусмысленно получается, ведь у нас по-другому не бывает. Он поднимает взгляд на меня. Это длится невесомые секунды, но тело начинает коченеть. Невский в одно движение оказывается рядом, а требовательные руки, перехватывая бедра, подсаживают меня еще ближе. От него пахнет странным мужским одеколоном, который можно было бы назвать вычурным, если бы так не хотелось им задохнуться. Школьная юбка, в лучших традициях Института благородных девиц, до неприличия задрана нетерпеливым преподавателем. Первый поцелуй выходит рваным из-за прерывистого дыхания, которое мы делим на двоих. Я не хочу закрывать глаза, хочу видеть его реакцию на меня. Хочу замечать его недовольство, злобу, жажду. Рука касается внутренней стороны бедра, продвигаясь все выше, а тело мгновенно покрывается мурашками. Хочется остановить Невского школьным уставом, запретами, субординацией, только в голове приходит понимание – их никогда для нас и не существовало. Будто замечая мое напряжение, когда пальцы задевают ткань белья, он отступает, чтобы затем перехватить тугой хвост, стянутый резинкой на затылке, переключаясь на шею. Во сне плевать на засосы, которые могут интерпретироваться «кем-то» еще «как-то» не так. Приходится цепляться за его плечи, когда на эти ощущения не хватает дыхания. Предвкушено и грубо, хаотично, безапелляционно – в этом двойник ничем не отличался от своего оригинала. – Скажи, что ты здесь, – выдыхает он, облизывая мочку уха, – что время еще есть. Только мы оба знаем, что это не так. Егорова с грохотом опускает передо мной тарелку с подгоревшей болтуньей, буквально выдергивая меня из омута сновидения. Привкус разочарования и благодарности накатывают на меня одеревеневшим молчанием, которое подруга расценивает как повод разрядить обстановку. – Приятного аппетита, юный джедай, и да пребудет с тобой Сила. Отсылка к «Звездным войнам» на меня работает плохо. Зато отсылка на кулинарные способности Невского – как нельзя кстати. Мы пытаемся игнорировать лекарственный запах, исходящий от меня, переключаясь с темы на тему: экзамены, выпускной, поступление. На секунду все отходит на задний план – я обычный подросток, с обычной жизнью и проблемами на тему «мне нечего надеть». Егорова мой настрой разделяет и всячески приободряет меня, пусть от этого и веет самообманом, мы, не сговариваясь, принимаем новые правила игры. – Буду блистать назло всем, – бросает она, глядя на бензинные разводы чая в кружке, в которой еще вчера покоился алкоголь. – Свалим оттуда раньше всех и пойдем на набережную – петь песни и пить пиво. Или наоборот, как выйдет. – Осталось пережить последний звонок и вступительные. На мгновение подруга замирает, вглядываясь в мои черты лица. – Лукьяновна сказала, что завтра репетиция вальса, – неожиданно серьезно бросает рыжеволосая, и, помявшись, добавляет: – Я придумаю что-нибудь, чтобы отмазать… – Не стоит. В этот выпускной мама вложила душу, пусть она сама никогда этого и не признает. Для нее важно, чтоб я была там – и я буду. Она удивленно моргает. Обычно родительские отношения сводились у нас к пониманию личной территории. Видимо, одного инцидента хватило, чтоб некоторые границы пали в тот вечер. – А Пивоваров? Я морщусь, ощущая, как отзываются синяки по всему телу. Тот-Кого-Нельзя-Называть. – Удачно вывихну лодыжку. Скажу Лукьяновне, что буду хромать, сбивать ритм и действовать как типичная неуклюжая Давыдова в общей колонне танцоров. – Он – сволочь, и он должен понести наказание. – Я знаю. – Тогда почему ничего с этим не сделаешь? – гневно бросает Яся, осекаясь. Потому что Невский не оставит меня в покое. Потому что мама, разъярённой львицей, не оставит и камня на камне, если узнает. Потому что всех эти «почему»-причин было слишком много, чтобы не спустить это на тормозах. Но в чем-то биолог был прав. То, что я не могу постоять за себя – только моя вина. Вы – Глеб Максимович, как всегда в яблочко. Ярослава накрывает мою ладонь своей. Глаза у нее будто на мокром месте. Кажется, понимание подоспело вовремя. – Но я бы, – добавляет она, многозначительно тыкая в меня вилкой, – этих сволочей отправила за решетку, а Пономаревой писала бы злорадные письма на зону. Свети ворам, а не ментам, полжизни – здесь, полжизни – там. Давлюсь смехом, стараясь не беспокоить перевязанный торс. А вот Егорова осторожно добавляет: – Но все же, подумай. Умоляю тебя. Такие вещи не должны сходить с рук людям. Безнаказанность порождает отморозков. Только свистни, я натравлю на них Невского и Лукьяновну, а еще лучше своего отца – у него и связи приличные имеются… Все, что получается – сгрести Ясю в объятия, лавируя на одной ножке кухонного стула, и, стараясь не задеть покалеченных мест, утыкаюсь в рыжие волосы подруги. Эти последние пару месяцев выдались странными. Появление Невского, дурацкая дискотека, беспомощная Ярослава, ночевка у местного Жигало, отстранение от пар… Я вытаскивала Егорову, а она вытаскивала меня так, будто так и должно быть. И все же мы никогда не были ближе, чем сейчас – сидя на кухне, уплетая горелый завтрак с запахом антибактериальной мази. И как бы ни болело тело, душа моя была счастлива.

***

      Мама была похожа на Овальную Женщину в своем опьяненном желании угодить всем этим вечером. Осторожные и отстранённые обычно движения становятся сегодня хаотичным танцем вокруг плиты. Я оттягиваю рукав рубашки, маниакально скрывая свои боевые раны, но казалось, мое присутствие волновало ее только в случае волонтерской помощи во время готовки. И все же, это она от счастья. Мама, которая обычно прибегала только к дребезжанию микроволновки, светилась желанием исправить то, что долгие годы в семье Давыдовых оставалось нормой. На кухне погром, а обещанная шарлотка предательски покрылась коричневой, подгоревшей коркой, но это ни для нее, ни для меня не имело никакого значения. Оказалось, отношения или поднимают тебя с колен, или камнем тянут на дно. В случае моих родителей ни один, ни другой безмерно счастлив не был. Первый блин комом, в виде моего брата, лишь сильнее дал понять куда движется этот брак. Только признать это матери с планом на ближайшие десять лет, в который явно не вписывался развод – было слишком тяжело. Отец продолжал пить, заглатывая обиду и тоталитарный режим обосновавшийся в нашей семье, а по ходу пьесы искал чего-то «попроще». И это «попроще» откликнулось в отношениях с Овальной Женщиной. А теперь оба выглядели если не счастливыми, то – освобожденными. – Карина позвонила из аэропорта – они с Темой уже едут, – словив мой взгляд, говорит она. – Надеюсь, у вашего отца хватит такта не тащить никого лишнего. «Никого лишнего». Интересно, почему бывшая Невского остается с нами? Колючее чувство, сворачивающееся внутри ядовитой змеей, снова кольнуло в груди. – Все пройдет хорошо, – обещаю ей я, шинкуя овощи. Она оборачивается ко мне и на несколько секунд замирает. Я начинаю думать, что она замечает синяки из-под плотной ткани рубашки, однако, вместо этого, она только бросает: – Мне звонил твой преподаватель… Сердце откликается мгновенно, хромая на один ритм. Физрука после отстранения я волновала мало, а Сан Саныч слишком плохо знал мою маму, чтобы держать с ней отношения на короткой ноге. Я как будто бы знаю о ком пойдет речь. Стараюсь безразлично пожать плечами, но голос предательски подводит: – Опять закладывает своих же учеников? Выходит слишком фамильярно, но мама слишком увлечена готовкой. Разговор больше повод для совместного времяпрепровождения, нежели реальное желание докопаться до сути. – Он хвалил твои успехи. Сказал, что у тебя есть все шансы поступить на бюджет. Но вы с ним не очень хорошо ладите, да? Если бы ты только знала, мама. Замечаю, как дрожь в голосе переходит к пальцам. – У него свои методы обучения, – отзываюсь я, – но для меня важен результат. – Я просила его докладывать о любых проблемах в твоем обучении, – игнорируя мои слова, начинает мама. – Контролировать и чуть что – писать мне. Когда тебя отчислили… Ох, я была так зла на тебя. Глаза сами натыкаются на сутулую спину мамы. Она не смотрит на меня, продолжая помешивать слипшиеся комья спагетти. Кажется, ей есть что сказать. И я боюсь услышать это. – А он в тот вечер набрал меня и попросил не торопиться с выводами. Объяснил общую ситуацию в классе, кто такая эта Алина и что из себя представляет, – она тяжело вздыхает. – Я ведь даже не знала, что тебя не особо жалуют одноклассники. Мне казалось, что с помощью учебы ты отсеиваешь лишнее окружение, заводишь только необходимые знакомства… Хотя, если честно, я не поверила ему сразу. Мне показалось, он слишком уж тебя защищает. Дикие слова доплывают до меня эхом. – Но потом то же самое я услышала и от Надежды Лукьяновны. Она все время говорила про твою помощь в организации. Как ты похожа на меня в вопросе дисциплины и порядка, как ты выручила ее. И опять получилось так, что я знаю свою дочь с чужих слов, – мама продолжает звенеть посудой, будто пытаясь заглушить собственный голос. – И за это я прошу у тебя прощения. Я не знаю, сколько бы мама смогла еще сказать слов, только я чувствую подступившие слезы. Она не останавливается на этом, не делает многозначительной паузы, а этот разговор растворяется в кавалькаде болтовни о Карине и Теме. О том, как неплохо было бы купить им квартиру и сделать там косметический ремонт. Перейти на дистанционный контроль и работать здесь, не покидая наш дом каждые полгода. Она говорит размеренно и спокойно, вкрадчиво, как это обычно делает моя мама. Только я все равно замечаю, как ее рука неожиданно смахивает невидимую волосинку с лица, зная, что это слезы. Метаморфозы жизни, будь они неладны. Трель звонка разрушает трепетный момент, хотя во многом – я даже благодарна. Приглашать дважды меня не нужно. Бросив многозначительное «открою», я бросаюсь по коридору к двери. Запоздало перебираю варианты, чьи объятия могли встретить меня за ней. А точнее – кого там точно быть не могло. Сквозняк ворошит волосы брата, а на лице при виде меня расплывается виноватая улыбка. Своего рода извинения за все то, что было пройдено мной в одиночку, без его участия. – Мелкая, – принимая меня в свои объятия, начинает брат, – принимай гостей. Он с порога выбивает весь негатив, скопившийся во мне. Несмотря на то, что объятия отзываются во мне резкой болью, мое «ой» Артем списывает на хрупкое телосложение. – Ты проводила воспитательные работы? – бросает он, кивая в сторону кухни. – Эти ваши «семейные вечера» – попахивает наживкой? – Не поверишь – пока не увидишь сам, – заверяю я. Но взгляд цепляется за знакомое красное пальто, и настроение, раненой птицей, падает оземь. Карина изменилась. Что-то во взгляде или поведении. Что-то в легкой, виноватой (или вызывающей?) полуулыбке. Змея, затаившаяся внутри, начинает плеваться ядом, обжигая внутренности жавелевой водой. Помогаю им раздеться, отвечая на вопросы невпопад. Карина жмется в коридоре, пока Артем принимает новую версию мамы в объятия и удивленно оборачивается ко мне, будто спрашивая: «все ли в порядке?». Согласно киваю – «теперь точно». – Как подготовка к экзаменам? – вырывая меня из контекста, спрашивает бывшая Невского. Несмотря на безобидность этой фразы, я замечаю колючий взгляд девушки. – Полным ходом. Двенадцатого первый вступительный, – получается скомканно, потому зачем-то добавляю: – Биология. – Надеюсь, получится сдать, – она снова улыбается. – Ты же отличница. Улыбается одними зубами, будто демонстрируя орудие убийства. Негласная перепалка, длившаяся всего мгновение, заканчивается без свидетелей. Артем увлеченно беседует с мамой о делах компании, хвастается успехами в подготовке к свадьбе, а я так и остаюсь стоять посреди коридора с кроваво-красным пальто. Змея продолжает выписывать дуги внутри моего организма, в попытках найти выход.