Экзамен на раздевание

Опаснее всего враг, о котором не подозреваешь. Ф. Рохас

Опять? Кошусь на подругу, когда та в очередной раз подталкивает ко мне скомканный тетрадный листок. Закатываю глаза и царапаю корявым почерком: Егорова, отвали. Хочешь сказать, папаша опять напился и… Дописать она не успевает. То ли от нервозности, то ли от недосыпа, то ли от бесконечной любви к подруге я вырываю листок прямо у нее из-под носа, хрустя ни в чем не повинной бумагой перед ее веснушчатым лицом. – Экзамены, – произношу я как можно тише, объясняя тем самым всю важность сорока пяти минут безликой скуки. И вновь оборачиваюсь к преподавателю. Сколько себя помню, Яся никогда не отличалась особыми умственными способностями. «Хорошистка – это в крови» – как сама часто о себе отзывалась Егорова. Только для меня этот диагноз был неприемлем. Наверное, поэтому рассуждения Барбары на тему образа Наташи Ростовой в романе «Война и мир» казались если не интересными, то необходимыми. Барбара держит меня в любимчиках, но даже несмотря на это, приходилось пыхтеть изо всех сил (по привычке, из любви к предмету). Звонок разрушает всю идиллию между мной и кивающей мне учительницей в пух и прах. – Сочинение должно быть готово к пятнице. – А объем, Наталья Борисовна? – интересуюсь я. – Пока не выдохнешься, Давыдова, – ядовитый язык очередной язвы не дремлет. Пропускаю мимо ушей издевательство и записываю все данные относительно будущего сочинения в ежедневник. Уже на выходе из кабинета Ярослава гневно бормочет: – Когда ты ей уже ответишь? – Силикон мне не враг, – резонно замечаю я. – Соберет на аттестат и успокоится. Яся покорно вздыхает, прекрасно понимая, что я права. – Все надеюсь, что на выпускном увижу тебя пьяной. – При живой-то мамочке? – давлюсь смехом я. – «Что не делает из девушки леди, то делает из нее шлюху», – задирая указательный палец на манер моей матери, цитирует Егорова. Я улыбаюсь ей, и мы, не сговариваясь, бредем в сторону столовой. О чем думает подруга, мне ясно: где-то впереди маячит ее двухметровое счастье. Симпатичная Яся с золотисто-рыжими волосами и холодно-голубыми глазами не была способна выбрать адекватного парня, как и любая другая красивая девушка. Кажется, здесь и отыгрался тот самый дефект «хорошистки». Кирилл, ссутулившись, загребает подругу в охапку, и на том наши пути с ней расходятся. Одутловатый парень посылает в мою сторону недовольный взгляд, а я тактично молчу, не решаясь испортить идиллии окрыленной Егоровой. По крайней мере, до следующего урока. Яся посылает мне виновато-вопрошающий взгляд из-под мускулистых рук своего парня, но я кивком заверяю, что все в порядке. Хотя сама прекрасно понимаю, что порядком это назвать нельзя. Спускаясь по лестнице, я все чаще замечаю парочки, которые сосутся по углам в поисках половой отдачи. Хаотичные совокупления в туалетах престижного лицея – не первое и не последнее, чего не знала моя мать, отдавая в надежные руки завуча. Притон. Притон, в котором учат. Или, по крайней мере, пытаются учить. Пытаться пресечь подобное было, по крайней мере, не целесообразно. Тугие кошельки в нашем лицее решали все. Все, кроме приличия. В столовой так же отвратно пахнет слипшейся комочками манной кашей и несладким получаем. Длинные ряды столов, которые «заселены» списывающими, пытающимися подготовиться к неизбежному учениками старшей школы. Лавируя между ними, выбираю самый дальний ряд у стены. Достаю учебники и тетради. Перемены хватит только на алгебру. Логарифмы. Первообразные. Производные. Интегралы. Решаю на автомате. Больше кошусь в сторону центрального стола. Все тот же Силикон и компания. Алина Пономарева. Первая красавица всех вечеринок, главная героиня многообещающих туалетных надписей и алчная стерва. Задумываюсь над тем, как милая беззубая девочка с бантами в светлых волосах превратилась в накачанную во всех местах дуру. Почему люди так меняются? И что становится двигателем их регресса? По сути, меня вообще мало волновала судьба всех придворных фрейлин Пономаревой, как и ее самой. Яся уже давно привила мне привычку мыслить рационально: что не изменила эволюция, не изменит ничто. Так было и с тупыми блондинками, что из банального стереотипа стало истинной проблемой человечества. Алгебра. Пора бы вернуться к ней. Прежде чем успеваю удивиться или хотя бы ойкнуть, руки и грудь обдает леденящим холодом, за которым следует обжигающая боль. Она приходит настолько неожиданно, что я замираю, пытаясь определить ее источник. Воздух будто выбивают из моих легких, и я, словно рыба, открываю рот, пытаясь вздохнуть. Ткань неприятно липнет к коже. Тот самый несладкий чай, по иронии судьбы, оказывается на моей новой синей блузке. – Ты как? Кто-то встряхивает меня за плечи с такой силой, что я невыносимо больно ударяюсь об угол жирного стола. Поднимаю глаза на своего обидчика. Парень. Темные волосы. Голубые глаза. Испуганный взгляд. Пробивающаяся темная щетина. И вопрос, что замер, казалось, в тишине прежде гомонящей столовой. – Иди ты на хер! – выдаю я как на духу. Проношусь мимо безрукого обидчика и выбегаю из столовой. Только на пути к уборной понимаю, что за слова слетели с моего языка. Слова, которых я понахваталась от говорливой Яси. Слова, о которых я еще успею пожалеть.

***

Чертова синяя блузка все еще в пятнах. Чай словно въелся в покров ткани. Но меня волнует далеко не это. Первый раз в жизни. Первый раз в жизни я пропустила урок биологии. Чертыхаюсь про себя в надежде, что все еще смогу избавиться от пятен, продолжая методично соскабливать чифирные разводы со светлой ткани. Кусок забытого в женском туалете мыла не приносит никакого эффекта, как и ледяная вода, от которой начинают дрожать руки. Приходится оставить это бессмысленное занятие и усесться на подоконник в мокрой и липкой блузке. В уборной я одна. Отвратный запах никотина, принесенный будущими выпускницами, не выветривается прохладным чистым воздухом из форточки. Распахиваю окно настежь. Благо первый этаж. Не записаться мне в ряды юных самоубийц, не прекратить эти ярые потуги к самобичеванию. Какого черта это случилось со мной? Со мной – ханжой и отличницей, что и матерных слов-то не знала толком. Преподавательский стол, наверняка, смотрел мне вслед, а это могло значить только одно – одним выговором дома мне не отделаться. Как оказалось, благородное влияние моей светской подруги не осталось безнаказанным. Не тратя время даром, достаю из сумки свои учебники. Алгебру можно хоронить. Чай въелся в плотную бумагу, оставляя желтоватые разводы и размазывая чернила по всей странице. Шикарно, проблем с библиотекарем мне только не хватало. Золотой бюллетень лицея. Первая отличница класса. Ни единой задержки по сдаче книг. Валентин Петрович, если не затребует штраф в конце года, то мою фотографию с доски почета уж точно снимет. Чувство злобы и отвращения поселяется где-то внутри горьким напоминанием чьих-то слов: «Ты не лучшая?». Усмехаюсь своим мыслям. Чьих-то. Мамочка не будет довольна этим. Как не была довольна любым моим отклонением от графика «гордость своей матери». Играть в примерную дочь стало привычкой, точно так же, как для нее стала привычной игра в «настоящую семью». Отец пил. Пил безбожно. Так же безбожно, как и изменял моей матери. Но это шло не в счет. Это взрослые отношения, в которых я все равно ничего не смыслила. Что по-настоящему было важно – мои оценки в аттестате. Биолог любил меня, как и любой другой учитель, который получал все мои работы точно в срок первой приемной недели. Но суть не в том, что я пропустила одно занятие, а в том, что об этом могла узнать мама. Кстати, о матерях. – Ася, твою мать, – чей-то удивленный тон заставляет меня обернуться. В проходе замерла Яся, сжимая в руках истерзанную тряпку из кабинета биологии. – Если ты собираешься прыгать, то ты выбрала неподходящий этаж, – она подходит ко мне, с опаской заглядывая мне в глаза. – Ты в порядке? – В полном. – Давыдова! – завидев истерзанную водой и мылом блузку, вопит подруга. – Каким таким хреном ты успела испоганить ее? Она разглаживает ткань, подсчитывая потери. Я пожимаю плечами. Шмотки и шмотки. Для Яси это способ самовыражения, для меня – причинно-наследственная привычка социума прикрываться чем-то помимо шкуры мамонта. – Ни на минуту нельзя оставить. – Со мной так флиртовали, – отталкивая Ярославу, бросаю я. – Вылили чай, чтобы подсесть в столовке. Сначала она замирает, а затем весь масштаб катастрофы доходит до ее сознания. Вряд ли я стану обращать внимание на чей-то флирт. Уж говорим-то мы об одной и той же мне. Лишенной всякого вкуса, затравленно-самовлюбленной девушке с самооценкой ниже плинтуса. Какой уж там флирт. – Значит так, в кабинете Николаевны моя старая форма... – С тех времен, когда ты ходила на физ-ру? Она пала жертвой моли, – пытаюсь пошутить я. – Возьми себя в руки, Давыдова. На первый урок с таким классным преподом ты не можешь не прийти, – хлопочет Яся, накидывая мне на плечи свой пиджак. Туго соображаю, но поддаюсь, когда она тащит меня прочь из туалета. Логическая цепочка выстраивается молниеносно. Яся? Биология? Классный препод? Биологу лет шестьдесят с хвостиком, а зная Егорову, то в списке всех «классных преподов» оказывались мужчины недалеко за тридцать. Она сворачивает за угол и украдкой стучится в дверь. Наталья Николаевна – наша первая учительница, по совместительству классный руководитель и замечательная женщина. Ко мне она относилась довольно скептично, а вот в Яське души не чаяла. Потому она и пускает ее среди урока. Когда голова рыжеволосой выглядывает из кабинета, я спрашиваю в лоб: – С каких пор тебя тянет на мужчин постарше? Или Кирилл слишком зеленый для таких опытных барышень, как ты? – Окстись, – шурша цветастым пакетом, заявляет та. – Ему лет двадцать, чуть больше. Голубоглазый, высокий, широкоплечий – как будто со страниц книг бальзаковского возраста сошел. С юмором все в порядке, не валит. Практикант, вроде как из меда. Такой симпатичный, Ксюш. Особо не вдаюсь в подробности, только напрягаюсь, когда подруга слащаво тянет мое имя. Не вызывает никакого доверия это ее «такой сымпатычный», с ноткой зависти и разочарования. Большее расстройство настигает меня только тогда, когда она протягивает мне майку. Как сказать, майку. Такую майку, что моя обычная одежда молча отплевывается в засаленном гардеробе, где рукав три четверти и юбка чуть выше колена были самыми развратными одеяниями. – Я не надену этого.

***

– Очко не жим-жим, – наставническим голосом произносит Яся. – Это не майка. Это топ. Это топ от лифчика. – Тебе идет. – Бюстгальтеры идут всем, у кого есть грудь, – бросаю я, натягивая майку под самое горло. – У тебя ее нет. Выдохни, скрывать нечего. Прежде чем я успеваю сбежать или оскалиться, Ярослава уже стучит в кабинет с победоносным видом. Путь к отступлению закрыт. – Глеб Максимович, можно? – Ах это вы, Егорова, – сладким голосом отзывается кто-то впереди. – Со всей ответственностью подошли к помывке тряпки? – Нас задержали, – пищит Яся, входя внутрь кабинета. Запоздало понимаю, что самое время захлопнуть перед носом дверь и бежать домой без оглядки. Но вместо этого срабатывает типичная для меня реакция. То самое «очко не жим-жим», когда я расправляю плечи и игнорирую взгляды своих одноклассников, хлопнув за собой дверью. – Можно? – грубо отрезаю я. И как бы все. На этом моя история должна бы кончиться. В этот самый момент мне хотелось провалиться сквозь землю. Чтобы чертов потертый линолеум разверзся под моими ногами, и я бы долго и нудно падала в небытие. Голубоглазый. Темноволосый. С той самой заурядной внешностью. Который был послан в причинное место, в особо причинной форме. – Можно, почему же нельзя, – Глеб Максимович особо вида не подал, слабо кивая головой. Прохожу на свое место за первой партой, едва волоча конечностями. На лице, наверняка, написано все то, что меня беспокоило в тот момент. И едва я прохожу мимо новоиспеченного биолога, как раздается тихое, насмехающееся: – Вам, судя по всему, все можно. Кипяток ничто по сравнению с этим надменным голосом. Кривая ухмылка не сходит с лица темноволосого преподавателя, а я так и замираю у парты. Яся резко одергивает меня за руку, и только тогда я с грохотом усаживаюсь на свое место. Урок продолжается, а я не могу прийти в себя. Утыкаюсь носом в учебник, не различая ни букв, ни строк, ни самой сути предложений. ДНК. РНК. Цепи геномов. Это все замечательно, конечно, но я послала нового учителя. Та самая, что и слов-то матерных не употребляла. Та самая, что на олимпиадах-то не списывала. Та самая, что с учителями едва ли не в десны целовалась при встрече. Когда я прихожу в себя, удивленно хмурюсь. В классе то и дело раздается смех. Смеются все, кроме меня. И иногда Яси. В те моменты, когда она замечает мой отстраненный вид и списывает это на заинтересованность очередной прочитанной белибердой в учебнике. Но это было не так. Далеко не так. – А как насчет практических занятий, Глеб Максимович? Голос знаком мне. Это Алина. Алина, которая всячески выпячивает свою грудь, склоняя белобрысую голову набок и совсем по-детски щелкнув пузырем жвачки. Над ней так и мигает надпись «местная шлюха». – Простите? – неожиданно строго спрашивает биолог. Кажется, даже Пономарева стушевалась, поумерив свой недетский интерес к преподавателю. – Ну, скоро экзамены, если я хочу сдать хорошо, мне нужна помощь профессионала. – В таком случае, – он привстает со стола, на который опирался, и, раскачиваясь, направляется к Пономаревой, – вы должны чаще посещать мои занятия, вести конспект, одеваться более скромно и, несомненно, – он нависает над белокурой, а когда та в очередной раз надувает пузырь, лопает его собственными пальцами, – перестать жевать резину. Девушке вроде вас только этого и не хватало. Повисает натянутая тишина. Алина молчит. Как молчит и каждый, кто когда-либо страдал от ее выходок. А затем класс буквально взрывается очередным приступом смеха. Я смотрю на девушку, которую не признавала все эти одиннадцать лет, как жвачка выпадает из ее полуоткрытого рта, а стеклянные, надменные глаза буквально наполняются слезами. Когда преподаватель шагает в сторону, Пономарева бросается прочь из класса. – Вернемся к ДНК, – как ни в чем не бывало продолжает новоиспеченный биолог.