Экзамен на раздевание

К моей особой радости, утро начинается так же радужно, как и кончилась предыдущая ночь. Фортуна вильнула пятой точкой, упорхнув в приоткрытую форточку окна. Первым делом я шарю по столу в поисках чертового будильника, но когда мои опасения подтверждаются, я устало привстаю с кровати. Приходится собрать разбежавшиеся мысли в кучку. Настойчивая вибрация мобильного где-то под ухом выбивает меня из колеи, и я – абсолютно дезориентированная и сонная – выхватываю его, прекрасно зная, что на том конце окажется нетерпеливая Яся. – Ну ты и задница! Половина седьмого утра! – ною я, опускаясь лицом на подушку. Знаете, как это бывает со всеми нормальными людьми, ты сначала смотришь на экран, принимаешь решение: брать трубку или нет, а уже потом отвечаешь на звонок. Так, по крайней мере, водилось у адекватных. По всей видимости, моя сущность далека от таковой. – Это уже входит в привычку, Давыдова, не находите? – насмехающийся голос выбивает почву у меня из-под ног. – Рад вас слышать. Тишина, как мне, наверное, показалось, самое уместное, что могло бы последовать за этим. Некоторое время оторопело прислушиваюсь к шуму машин на другом конце трубки. Сердце, ударившись о ребра, преждевременно умолкло, присоединяясь ко мне. Типичное для меня утро. – Что же вы замолчали? Радости поубавилось? – С добрым утром, – стараясь сдержать дрожь в голосе, говорю я, – Глеб Максимович. – Вроде уже разобрались, какое утро. Будьте любезны, проинформируйте меня, в какое время вам удобно? – Удобно что? – не понимаю я. – Бурная ночь или сложное утро? – голос пропитан циничностью. – Удобно прийти на занятие. Операционная система запоздало выдает информацию о вчерашнем разговоре с матерью. Едва не чертыхаюсь, но в последний момент поспешно останавливаю себя. Мата в наших отношениях хватало и без этого. – Думаю, во второй половине дня. – Жду вас на проспекте Кирова в начале третьего. – Кажется, решение принято без моего ведома. – Я могу и сама… – Ваша мать очень продуктивный человек. Она прекрасно понимает желание подростков «откосить» от занятий. Давайте мыслить рационально, вам скоро сдавать экзамены. Биология, при вашем стремлении поступить в медицинский, предмет, на который стоит сделать основной упор, – Глеб Максимович спокоен, как и тогда, когда приказным тоном отправлял незадачливую «Тишу» восвояси, уже после того, как воспользовался ее слабостью. – Итак, я повторю: в начале третьего на проспекте Кирова. – Можно и у меня… – Всего доброго, Аксинья. Тон, не терпящий препирательств. Он сбрасывает вызов, а я продолжаю смотреть на тухнущий экран немигающим взглядом. И что это сейчас было?

***

Репетиция выпускного – это театральное представление в одном акте. В основном половом, иначе хаотичное сборище вопящих и ржущих старшеклассников назвать нельзя. Субботнее утро, которое и так обозначилось не самым удачным началом, затянулось. Я посматриваю на телефон, который то и дело издевательски подмигивает мне тянущимся, словно патока, временем. От этого даже легче – чем ближе цифры приближались к ненавистным четырнадцати часам, тем тяжелее становилось на сердце. – Пивоваров, сделай мне одолжение, возьми сценарий! – вопит Надежда Лукьяновна. – Апрель месяц, ты на текст как баран на новые ворота смотришь! – Всегда знал, что ты парнокопытное, Лех, – откликается тут же кто-то из бурлящей массы старшеклассников. Лукьяновна беззлобно оборачивается на незадачливого шутника. Взгляд у классной многообещающий, так что остальные поспешно возвращаются на свои начальные позиции с видом полного отсутствия всякого присутствия. Кучка уделавшихся в хлам парней поспешно отходит на задний план, участливо хихикая. Ощущение, будто шапито уехало, забыв своих главных актеров, не покидает меня с начала сего мероприятия. Подпираю собой ледяную стенку актового зала, пока Егорова, возмущаясь и раздавая всем охочим до ее персоны двадцать одно очко, становится рядом со мной. – Природа отдохнула на каждой роже в этом помещении, – наблюдая за тем, как подвыпившие уникумы пытаются содрать баннер с дальней стены актового зала, говорит она. – В курсе, Силикон уговорила Любашу устроить прощальный вечер для выпуска? В спортзале, "безалкогольное мероприятие", в присутствии преподов. Нет, ты слышала – "безалкогольное", да еще и с надзирателями? Барби врет и не краснеет. – А как же воспитательный процесс и отобранная золотая карточка? – интересуюсь я, мельком следя за ходом сценария. – Волкова, да не тормози! – огрызается Яся беззлобно кому-то на сцене, а затем возвращается к нашему разговору. – Мол, последнее воссоединение класса перед выпускным, будто на рожи эти за одиннадцать лет не насмотрелась. Сама понимаешь, все это такая показуха, тошно прямо… Само собой, Пономарева без показательных выступлений – не Пономарева. Но тут вопрос стоял боком, потому что за словами Яси следовало то самое, коварное «но». – Ну, – нетерпеливо бросаю я, когда Егорова начинает ерзать на стуле рядом со мной. – Кирюша хотел сходить. – Кирюша хотел сходить – Кирюша сходит, – перебивая рыжую, воркую я. – Кирюша не грудничок, своим ходом дотопает. – Я сама не в восторге от перспективы провести весь вечер рядом с зубастым Силиконом, но там и математический класс будет, и правоведческий, и англичане. Не всё же наши уроды. У меня знакомых ни в одном из четырех выпускающихся классов не было. Так что я в любом случае ничего не теряла. – Я не собираюсь волоком тебя тащить, – заявляет Яся, когда классная, наконец, обращает внимание на пьяных идиотов из физико-математического класса, – просто должно быть хоть что-то хорошее за все эти годы, кроме откровенной хер... – Что спим, Егорова? – тон Лукьяновны нарушает нашу идиллию, и я поспешно передаю Ясе сценарий. – Морально настраивалась, – ретируется она и начинает свою шарманку: – Вот и настал этот час, стоя приветствует зал… Рыжая спокойно входит в общую толпу выпускников, активно жестикулируя руками и не боясь насмешек со стороны, и я, что греха таить, восхищенно наблюдаю за ней. Егоровой плевать на то, что скажут другие, ей плевать на то, как это выглядит со стороны. Она такая, какая есть, и будто всем своим видом говорила: «не нравлюсь – подвинься, а то харизмой задавлю». Со мной такого не было. Я знала чего от меня ждут, и под это виденье – чужое виденье – подстраивала собственное поведение. А насколько была счастлива я в этом коконе чужих ожиданий, особо задумываться не приходилось. Мать говорила, лучше быть обделенной внешностью, чем умом, и с ней сложно не согласиться. Но про Ясю такого не скажешь. Звезд с неба та не хватала, зато никогда не была затравленной одиночкой среди толпы незнакомцев. Кто-то надрывно смеется. Кого-то опять обсуждают. Правду говорят, подростки – самые жестокие создания человечества. Это зачастую списывают на юношеский максимализм, вечно бурлящие, непостоянные гормоны и много еще на что, попросту не замечая, что проблема только в том, сволочь человек или нет. Остальное, де факто, зависит от человека. Пономарева как зависела от чужого мнения, так и будет зависима от него всю оставшуюся жизнь. Фрейлины услужливо будут сменять друг друга, повторяя заветную мантру Силикона о том, как много ее мнение значит для них. И Алина будет успокаиваться. Успокаиваться и верить, что это именно то, чего от нее ждут. Незатейливый вопрос ледяной змейкой замер в сознании. Чем же я тогда лучше? – Ну, и чего ждем, Давыдова? – на этот раз классный руководитель обращается ко мне. Прежде чем я вступаю со своим делано пафосным отрывком про «фанфары», «ветви сирени» и «пути длиною в жизнь», дверь актового зала, с глухим хлопком ворвавшегося сквозняка, захлопывается. Надежда Лукьяновна, как главная заправляющая местной оргии, недовольно оборачивается на звук, отвлеченная от занимательного созерцания выпускных классов. Однако уже в следующее мгновение помещение эхом разносит ее радостное: – Глеб Максимович! Вы все же решили зайти! Не знаю, каков он из себя сейчас. Хреновое зрение в минус два предоставляет мне возможность лицезреть приближающееся к подножию сцены темное пятно. С каждым шагом фигура обретает все более четкие формы, а уже к тому моменту, как он поравнялся с классной руководительницей, я окончательно признаю в нем похабного учителя биологии, отымевшего незнакомую девушку на столе Саныча. По-моему, этот образ окончательно привязался к нему, разве нет? Егорова тут же оборачивается ко мне, но я отрицательно качаю головой, пытаясь втолковать этой идиотке, что подобное поведение вызовет у новоиспеченного биолога слишком много вопросов. Хотя у самой поджилки трясутся. – Кто не знает, это новый биолог «а» класса – Глеб Максимович, – прежде, чем Яся пытается дернуться в мою сторону, объявляет Лукьяновна, – он любезно согласился помочь нам с аппаратурой, а также с музыкальным сопровождением для финальной песни. – Надежда Лукьяновна, – подает кто-то из толпы моих одноклассников, – так Пономарева без акустического сопровождения выть отказалась. Отодвигаюсь вглубь сцены, в тень высоких антрактных штор, пока толпа старшеклассников заходится улюлюкающим смехом. Алина выходит вперед, отвешивая незадачливому шутнику оплеуху. Давыдова, возьми себя в руки, сейчас же. Не смей думать о столе Сан Саныча. Или о том, что было на нем. Или о том, кто был на нем. Я поспешно отхожу к фортепиано, открывая его, и бездумно нажимаю на черные верхние клавиши. Монотонный шум чужих разговоров прерывают только радостные вопли Лукьяновны и тихая дробь звуков, издаваемых инструментом. Значит, от лицея мы пойдем прямо к нему домой? Интересно, о чем это мне говорить со своим преподавателем всю дорогу? Мол, Глеб Максимыч, все я прекрасно понимаю – весна, гормоны, похоть. Против? Да я только «за». Трахайтесь, значит-с, сколько душе угодно. Кто-то нервно кашляет совсем рядом. Вздрагиваю, и крышка фортепиано захлопывается, едва не прищемив мои пальцы. В последний миг, словно найдя преграду, она замирает над костяшками побелевших ладоней. Твою мать. Стально-голубые глаза чуть сузились, но глыба беспристрастного спокойствия не дрогнула. Глеб Максимович, оказавшийся рядом совсем уж неожиданно, недопустимо близок. Настолько, что даже мое отвратное зрение замечает на щеке тонкий порез от бритвы. – Нормально все? – интересуется он, вновь открывая крышку чертового инструмента. – Аккуратнее надо быть. Мало похоже на предостережение. Угроза? Так и стою, смаргивая шок, в попытках прийти в себя. Чувствую на себе не один десяток внимательных глаз. Надо же, впервые за одиннадцать лет я привлекла к себе так много излишнего внимания. И это все равно последнее, о чем я могу думать. – Вы еще и играете? – воркует Пономарева, занимая своей персоной все свободное место. – Талантливый человек – талантлив во всем, – бросает биолог, усаживаясь за инструмент. – Что поем? Остальные потеряли к нам всякий интерес уже тогда, когда строгий голос Надежды Лукьяновной объявил о репетиции вальса. Силикон заходится в объяснениях, а я так и стою, глядя то на собственные ладони, то на сидящего за фортепиано биолога. Странное сочетание: музыкальное образование, биология, что еще – стрельба из лука или коллекционирование оружия? Смотрю на то, как грудь Пономаревой скачет вслед за ней, абсолютно не привязываясь к законам гравитации, однако это почему-то мало заботит преподавателя. Глеб Максимович сосредоточен на черно-белых клавишах, слушая грудастую вполуха. – Давыдова, ну, сколько можно ждать? – Лукьяновна буквально в бешенстве, и я торопливо одергиваю себя, шагая в сторону сцены. Мой партнер – тот самый парнокопытный Леша – отпускает шутку по поводу моей неуклюжести, а я только и могу, что удивленно смотреть на свои ладони. Чувство какого-то отвратного предвкушения провала раздирает меня, скребясь внутри одичалым зверем. Хореограф, нанятый коллегиальным родительским комитетом, ведет свой монотонный счет, когда я вкладываю свою ладонь в ладонь Пивоварова. – Ах, Давыдова, – настигает меня голос биолога, – не забудьте после репетиции про наше занятие. По крайней мере половина присутствующих все свое внимание приковывает ко мне. Дважды за день я становлюсь центром всеобщего внимания, как бы тут не зазвездиться. Пономарева мысленно четвертует будущую медалистку, а ее шабаш учтиво смеряет меня взглядом, от которого любого нормального человека вывернет наизнанку. И только Яся – моя милая Яся – посылает мне сочувствующий, ободряющий взгляд, будто обещая, что переживет этот хренов день вместе со мной. Вместо размеренной музыки вальса мне отчетливо слышатся нотки похоронного марша.