Экзамен на раздевание

Женщины и вороны нападают стаей Казимеж Тетмайер

      Мобильник Егоровой упорно молчит, а из спортивного зала начинают доноситься первые предвестники будущей вакханалии. Дверь лицея открывается с перерывом в несколько минут, и одно входящее лицо краше другого. Помимо полупьяных выпускников появляются и ученики средних классов, которых лысый охранник пускает через раз. Прекрасно понимаю, что совершенно не вписываюсь в коллектив – лицейская форма не самый лучший наряд на подобные мероприятия. Но, собственно говоря, меня это волновало мало. Главная моя проблема состояла в том, что на том конце провода затихали одиночные гудки, которые не предвещали ничего хорошего. День выдался слишком долгим. Даже для меня. Окончательно удостоверившись в том, что Яся забыла обо мне, накидываю пальто, чтобы покинуть стены лицея, прежде чем спускающаяся по лестнице Лукьяновна не изловит меня. Прекрасно зная мою безотказную натуру, она, не стесненная собственной совестью, кричит прямо с лестницы: – Давыдова, что так рано уходишь? Нужно еще ноутбук отнести… А за этим следует целый список дел золушки, которые Надежда Лукьяновна со знанием дела сваливает на мои плечи. Я бы даже оскалилась и послала бы все куда подальше, если бы на то оставались хоть какие-то силы. Устало стаскиваю наброшенное в попытке бегства пальто и следую по указанию преподавательницы в классный кабинет за ноутбуком и шнурами для аппаратуры. Моя неспособность говорить «нет» однажды доведет меня до рабства. Поднимаясь по лестнице, то и дело натыкаюсь на предвкушенные лица учащихся. Не всегда трезвые, не всегда преисполненные разумом, не всегда адекватные, но факт оставался фактом – подобные мероприятия кого-то интересовали. На деле мне особо не на что жаловаться. Выделяясь из толпы, которая пытается выделиться из толпы, попадаешь все в ту же массу с эффектом стадного инстинкта. В полупустом коридоре третьего этажа на удивление пустынно и темно. Свет включен только на втором этаже, где и разбился лагерь разврата и пьянства (ни разврата, ни пьянства это место особо не навевало, но приходилось мириться с тем, что кто-то рядом постоянно обменивается микробами). Открываю дверь ключом Лукьяновны и, не найдя выключателя, прохожу к ее столу, на котором обычно стоял ноутбук. Проклиная все и вся, выдергиваю на ощупь шнур от зарядки. Но прежде чем успеваю собрать все нужное, в кабинете раздается тихий надрывный всхлип. От неожиданности я выпускаю из рук тяжелую зарядку, которая с грохотом опускается на пол. – Не боись, Давыдова, – хрипло раздается в темноте кабинета, – свои. Многообразие «своих» было неоднозначным, но, подойдя ближе к последней парте, в ужасе замираю на месте. – Ты конченая, что ли? – интересуюсь я, присаживаясь рядом с телом на корточки. Егорова выглядит отвратно, словно ее пару часов долго и целенаправленно валяли по полу. Она сидит в междурядье столов, будто сломанная кукла, замершая в самом неудобном положении. Тушь стекает по щекам к самому подбородку, где оттуда, двумя тонкими линиями, расходится вниз, к шее. Взгляд едва ли фокусируется на мне, блуждая по окружающей темноте с инфантильным интересом. Выжило только платье, которое в свете фонарного столба с улицы поблескивало мелкими пайетками, а на губах подруги замирает пьяная улыбка, когда я присаживаюсь рядом. – Где ты была с этой фразочкой пару часов назад? – спрашивает Яся, не обращаясь ни к кому конкретному. – Вставай, – пытаюсь взять ее за руку, на что тут же получаю строгое, но едва различимое «отвали». – А как же Кирюша? И тут, что называется, я попадаю в цель. Егорова неуверенно переводит взгляд с поблескивающего окна кабинета на меня, а затем, будто вспомнив что-то, вздрагивает, как на электрическом стуле. Слезы капают из глаз подруги прямо на лиф платья, и я понимаю, что сделала поспешные выводы относительно его сохранности – тот перемазан в черно-белой гамме бывшего макияжа. Но это бросается в глаза только потому, что я упорно игнорирую тот факт, что Егорова – та самая Егорова, в которой жизнь била через край – впервые плачет при мне. И это, как и клокочущее внутри чувство обиды и гнева, заставляет меня притянуть к себе вздрагивающее тело подруги. – Идиотка, – бросаю я, совершенно не понимая, как именно нужно себя вести, – ты не раз говорила, что плакать из-за мудаков будет только идиотка. На этот раз тихий вой вырывается из ее груди вместе со слабым смешком. – Он с Пономаревой переспал. На этот раз мой черед удивляться. Вместо того, чтобы сказать что-то утешительное, я с силой встряхиваю Ясю, заглядывая в полупьяное лицо подруги. На что она многозначительно изрекает: – Понимаешь, что это значит? – сделав глубокий вздох, она вытирает лицо ладонью, оставляя длинный след от собственной пятерни. – Сегодня ты не играешь в мамочку, Давыдова. Она тянется к собственной сумке, пока я безуспешно пытаюсь поднять ее на ноги. Уже после понимаю, что она выуживает оттуда салфетки и с усилием растирает на лице то, что спасти было уже невозможно. Потому, наверно, я оставляю свои попытки вмешаться и помогаю ей стереть с лица остатки косметики. – Будет лучше, если мы просто пойдем к тебе домой. Ты не в состоянии мыслить трезво и в прямом, и в переносном смысле, – говорю я как можно увереннее. Но Яся отрицательно машет головой, упорно отказываясь соображать разумно. – Женщины – создания крайне мстительные, а я не спешу разочаровывать статистику. И пьяная вроде, но продолжает пороть бред в типично Егоровском духе. Наконец, мои попытки поднять подругу с пола обретают успех. Приходится встать и найти выключатель, дабы подсчитать ужасающие потери. Егорова болезненно жмурится от яркой вспышки света и бухается на ближайшее место за партой. Ее едва ли можно пустить на танцпол, потому что без приключений и рвоты ее вечер не обойдется явно. – Вы расстались? – зачем-то спрашиваю я. Спрашиваю и тут же жалею об этом, потому что едва высохшие глаза Яси мгновенно наполняются слезами. Чувствую себя крайне неловко. Не потому, что плачет подруга, а потому, что не знаю, куда деть себя со своей медвежьей помощью. Помогать в таких случаях должна бывалая девушка с немалым опытом в отношениях за спиной. Знание формулы арифметической прогрессии и составляющих сульфатной кислоты вряд ли спасет ситуацию. Я должна бы поддержать ее глупое и опрометчивое желание вылезти на середину танцпола, чтобы вызвать столь очевидную ревность. Однако я – это я, потому, наверное, остаюсь на месте, комкая влажную салфетку в руках, пока Ярослава берет себя в руки, прекрасно понимая, что от черствой отличницы неожиданного порыва любви ждать бесполезно. Отлично, Давыдова. Ты сама поддержка и опора. – Просто не пытайся отговорить меня, ладно? – громко шмыгнув носом, просит Яся. – Можешь взять ключи и поехать ко мне. Поболтаешь с мамой заодно, займешь ее чем… – Пока ты будешь полуголая вытанцовывать перед сборной бурного полового созревания? Цель достигнута – губы Егоровой дернулись в жалком подобии улыбки. Не особо понимаю ее расстроенных чувств. Любые отношения рано или поздно приходят в негодность. Что говорить о подростках, если спустя восемнадцать лет отец так рьяно ненавидел мать? – Не могу доставить тебе подобной радости. Наматывай сопли на кулак, страдалица, – цитирую мемуары Егоровой по памяти, – не всех коней разобрали, не всех принцев увели. – Там было наоборот, – улыбается Яся вновь. – Можно, на этот вечер побуду дурой? Устало пожимаю плечами. Хоть бери и связывай эту ненормальную. – Все равно не сдашься, если я напомню про кино и пиццу? Кажется, меня здесь мало кто слушал, потому что Ярослава достает косметичку и слой за слоем наносит новый макияж, готовясь к «бою», прекрасно понимая, что заранее проиграла. Пономарева обладает редким даром портить людям жизнь, даже не присутствуя в ней. Немая пауза перед рекламой, которая повисает в середине разворачивающегося трагического фильма, досаждала меньше Силикона. – Знаешь, это дело принципа повести себя как полная идиотка. Пусть Пономарева смотрит и облизывается, хотя на самом деле даже не посмотрит в мою сторону. Пусть этот урод будет сожалеть о том, кого потерял, хотя на самом деле будет просто пить и драть очередную шваль, – алкоголь медленно, но верно выходил из ее организма вместе с откровенными речами. – Глупо, но я все-таки предположу, что была самой долгой «очередной». Она снова улыбается, но как-то дико, словно в собственных словах находит такую естественную иронию, что становится до одурения плохо. Полупрозрачные шторы на окнах вздрагивают, а в кабинет просачивается грохочущая музыка из спортзала. Пивоваров с глуповатой ухмылкой разглядывает нас, пока в его пьяной голове складывается пошлая картинка. Прежде чем самозабвенный юмор безмозглого Леши окончательно испортит вечер, спрашиваю: – Чего хотел-то? – А, – тут же ретируется он, удивленно моргнув, – Лукьяновна за тобой послала. Спрашивает, где ноутбук. – Будет ей ноутбук, выходи, – встаю из-за парты, подхватывая под мышку гаджет и переходники с зарядкой. Он пытается разглядеть лицо Яси, которая терпеливо гримировалась заново, а я пытаюсь вытолкать ушастого за дверь. Настойчивый нрав Пивоварова оценить в данный момент очень сложно. То ли от желания лягнуть его ногой, то ли от предвкушения масштаба трагедии этого вечера. – Ой, ты что, плакала? – Лешка выглядит больно озадаченным, когда Яся выходит в коридор, поравнявшись с ним. Столько настойчивого и постыдного лизоблюдства сквозит в этом вопросе, будто они были друзьями детства. Он скачет вокруг Ярославы на задних лапках, пытаясь выведать причину ее плохого настроения, которого Егорова прежде не показывала на людях. Скрежещу зубами, чтобы не вмазать настырному однокласснику, но этого, к моему удивлению, и не понадобилось. Яся шагает в сторону сконфуженного Пивоварова, ласково, предупредительно улыбаясь. – Чую, Леха, – начинает она, – пахнет сотрясением отсутствующего мозга. Пока я запираю кабинет, а «Леха» испытывает судьбу, огрызаясь Егоровой, та окончательно входит в раж. – Будь лапочкой, вернись в спортзал к своим конвульсивным стадным вздрагиваниям, – а потом шепчет мне: – Мамуль, сделай вид попроще. Со мной все будет в порядке. И, не дожидаясь моего ответа, уносится вперед. Нескончаемый поток энергии буквально сбивал меня с ног каждый раз, когда ее настроение прыгало, словно теннисный мяч, отскакивая от преград и стен и разбивая их, подобно карточному домику. Гордилась ли я ею? Восхищалась ли? Сказать сложно. Яся была сложной, но слишком искренней, чтобы заморачиваться над собственной сложностью. А ее личный стоп-кран дал на сегодня обет молчания, услужливо оставаясь в стороне весь вечер. Со мной все будет в порядке. Короткое и такое обнадеживающее. Но я, по своему горькому опыту, прекрасно знала, что это обман.

***

      Закон подлости состоял именно в том, что с того момента, как я взглянула на часы последний раз, прошло только пятнадцать минут. Пятнадцать минут, а не час, не два, не даже три часа. Нервно вздрагиваю, когда по лестнице мимо меня проносится очередная толпа пьяных подростков. Куда смотрела администрация лицея, сказать сложно. Дело было в самом желании пресекать это. Или, точнее, в его отсутствии. Перевожу взгляд на спортзал, который представал передо мной во всей красе. С начала «дискотеки» прошло не больше часа, а создавалось ощущение, будто эта оргия насилует мой мозг уже не первые сутки. Шумная музыка ударяет по ушам, вызывая одно только раздражение, а количество людей, околачивающихся вблизи, переступает мою зону комфорта. Но мне было ради чего терпеть, и это «что-то», огибая танцплощадку, забирается на скамью у стенки, извиваясь в самых неприличных телодвижениях. Несколько раз ее стаскивает физкультурница, пригрозив вызовом родителей и отправив умыться. Егорова умылась, успела стрельнуть у кого-то сигарету и покурить, но в результате вернулась на свое прежнее место, игнорируя тот факт, что физкультурницу сменил кошатник-садист-биолог. Сказать, что ее план не работал, крайне сложно. Кирилл замирал рядом, порой даже прикрикивал на разбушевавшуюся Ясю, но это все равно не возымело должного эффекта. Потому я и напрягаюсь с каждым разом, когда непутевая лезла на скамью с видом полного осознания собственных действий. Уйти сейчас было бы настоящим садизмом. Егорова только приноровилась к шаткой скамье и своим – не менее шатким – ногам. В очередной раз кошусь на часы, но на этот раз пустынный экран озаряет крохотный конвертик и надпись «1 новое сообщение», а чуть ниже «Дылда». Удивленно моргаю, стараясь согнать видение. Два несовместимых значения сошлись вместе, чтобы окончательно добить мою психику. Сообщения приходили либо от мамы (гневные тирады или просьбы относительно покупок), либо от оператора сотовой связи, который в очередной раз предлагал обзавестись новомодным пакетом услуг. На этот раз моим собеседником стал живой, но дружелюбный Тема, который писал мне только в том случае, если дело было действительно неотложным. Но на этот раз все оказалось куда тривиальней: «Мелкая, напьешься – домой не приходи. Тут уже есть один посетитель с не особо трезвой головой». Криво усмехаюсь. Значит, брат узнал. В конце концов, скрывать то, что наш отец из недалекого бизнесмена превратился в алкоголика, было крайне проблематично. Но, прежде чем я успеваю набрать подходящий ответ, знакомое цоканье каблуков мгновенно стирает желание продолжать этот вечер. Силикон надменно хмурит бровки, а во мне просыпается необъяснимая тяга к холодному оружию. – Какой экземпляр нарисовался, – она расплывается в улыбке, – Давыдова, рада тебя видеть. – Это не взаимно, – бурчу себе под нос, когда она, спустившись с лестницы, останавливается напротив меня. Фрейлины оказываются рядом, окружая ее и окончательно закрывая обзор. Егорова исчезает из поля зрения, и я нервно выглядываю ее из-за спин местной знати. – Ты вроде как шла мимо, – напоминаю я мимоходом. – Я смотрю, шмоток у тебя совсем нет, – подмечает Пономарева, силясь с попытками унизить меня, – в форме выперлась, косплейщица. Это не фестиваль секонд-хенда на выезде, Давыдова. Смех фрейлин вторит ее словам, потому что они как рыбки гуппи – мозговая деятельность начинается и заканчивается открытием ухмыляющегося рта в приступе судорожного смеха. Было бы обидно, если бы меня это вообще волновало. Приходится встать на ступеньку выше, дабы разглядеть среди толпы мою ненормальную, но зло не дремлет, наверное, поэтому Пономарева вставляет свои пять копеек: – Принца высматриваешь, а, Давыдова? Может, на биолога глаз положила, раз к нему на допы ходишь? – Опаздываешь же, разольют без тебя. Силикон закатывает глазки, строя мину пренебрежения на фарфоровом лице, а фрейлины, теряя ко мне всякий интерес, рассасываются в толпе парней, вышедших из спортивного зала. – Мамаша таскает, да? Боится, что ты без мужского внимания останешься, так муженька среди старшего поколения ищет? Задевает тему матери, прекрасно зная, что та посещает лицей едва ли не каждую неделю. Знает же, сволочь, куда бить. Нервно скалюсь, скрежеща зубами. Гнев выступает на поверхность клокочущим чувством злобы. – А ты на факультативы для этого бегаешь? – бросаю, не подумав. – Надеешься все, что тебя препод трахнет? И тут же жалею об этом. Лицо Пономаревой вытягивается, становясь совсем уродливым, когда накрашенные брови взметаются вверх, а надутый рот вздрагивает в приступе злости. Она шагает вперед, хватая меня за грудки, но я, кажется, все равно не чувствую должного приступа страха или дискомфорта. Темно-алый маникюр впивается в покров лицейской формы, встряхивая, словно тряпичную куклу. – Интересно, куда денется твоя гордость, когда твою шалаву-подругу пустят по кругу, – нараспев произносит она. И мне нечего ответить. Я просто вспоминаю усталое и заплаканное лицо Яси, ее глаза-льдинки цвета весеннего неба и упорное желание доказать кому-то, что она чего-то стоит. Лица Пономаревой я не вижу. Кажется, я снова в классном кабинете стискиваю подругу, не зная, как еще могу ей помочь. Слезы катятся по ее щекам, а она обещает, что все будет в порядке. Сердце слабо бьется в груди, медленно и размеренно, хромая на одну долю. Силикон отпускает меня, продолжая улыбаться. К тому моменту, как я прихожу в себя, фрейлины примыкают к ней, дабы по всем правилам голливудских фильмов войти в помещение под звон монотонной музыки, пока локоны засаленных волос будет развивать теплый апрельский сквозняк. Только не сегодня. Ей можно было обидеть меня. Можно было насмехнуться над моим внешним видом. Можно было рассуждать об отсутствии моей личной жизни, а как следствие, приплетать немыслимые истории обо мне и биологе-извращенце. Но сегодня главная ее ошибка состояла в том, что она заговорила о Ясе. О Ясе, которой я не смогла помочь, и все, что оставалось в моих силах – наблюдать за тем, как она буквально снедается непонятными мне чувствами, становясь самым далеким человеком на всем этом празднике жизни. Я была чужая для него сегодня, и до того момента, пока слова Пономаревой не слетели с ее змеиного языка, я боялась признаться себе в этом. А теперь все стало ясно как день, и я уже знала, что делать в следующую секунду. Я была отличницей все одиннадцать лет. Похвальные листы поступали на мое имя с перерывом в несколько месяцев. Грамоты уже не считались атрибутом гордости, а громоздились на полке рядом с листами-благодарностями. Золотая медалистка. Золотой бюллетень школы. Ответственный человек, девушка со светлым будущим, человек без единой объяснительной в столе директора, дотянувшись до силиконового лица Пономаревой, впивается в него под аккомпанемент ее звонкого визга.