Экзамен на раздевание

Дети – якоря, которые удерживают мать в жизни. Софокл

Цинично. Хотя, собственно, чему я удивляюсь? Давыдова, Завтрак на плите (не нравится манная каша – выметайтесь). От похмелья у меня имеется только ремень, так что придется вам с Егоровой идти в аптеку. Перед этим не забудь покормить Зефира. В холодильнике рыба, а на столе розовая таблетка (розовая, бестолочь, надеюсь, хоть с цветами у тебя проблем нет?). Лучше, чтобы белобрысая морда не заметила ее, иначе будет голодать до вечера. Ключи запасные, отдашь в понедельник, Н. Рядом с вырванным наспех тетрадным листком стоит маленький бутылек с розовыми таблетками, чуть поодаль лежит связка ключей. Минимализм — второе имя загадочного Н. Ни брелков, ни подвесок, а содержание записки напоминает больше генеральский приказ незадачливому рядовому, чем дружественно-прощальное «увы и ах». Почерк резкий, как будто писалась записка в приступе эпилептического шока. Буквы ровные и узкие, с уплывающими верхушками заглавных. Раздраженно бросаю взгляд на упаковку с кошачьими витаминами, на которой покоится оборванная бумажонка — «Это розовые таблетки, Давыдова». Юморист от бога. Честное слово, Петросян с радостью освободит ему место на комедийном поприще. Но факт остается фактом — Невский сбежал. Отвлекаюсь от чертовой записки, когда кто-то с упорством осла начинает ковырять древесину кухонной двери. Устало вздохнув, приходится принять мысль, что мяукающее создание разбудит похмельное создание, и последствия прошлой ночи окончательно добьют Егорову своими липкими, смазанными воспоминаниями. Но, по правде, не ее одну. Окинутая недобрым кошачьим взглядом, я бреду к холодильнику в сопровождении «белобрысой морды». Неодобрительное «мяу» тревожит меня, когда я, замешкавшись, тянусь к столу, где покоятся таблетки. — Пушистая сволочь, — когда я в очередной раз пытаюсь добавить в миску с истерзанной рыбешкой витамины, бубню я. Некоторое время кот топчется на месте, а потом, совсем уж охамев, всем своим весом укладывается на мои тапки. Означало ли это мою капитуляцию, или Зефирке просто захотелось тепла и ласки, сказать крайне сложно. Все, что я понимаю из фырчащего, недовольного клокотания кота, так это то, что на сегодня таблетки отменяются. На деле слишком странно кормить чужое животное в чужой квартире после отвратительной ночи, проведенной в чужой кровати. Да и необъяснимая любовь Невского к кошачьим меня настораживала. Как если бы у серийного убийцы неожиданно обнаружилась тяга к мелодрамам. Зефир обнюхивает еду с презрением, с таким же презрением оглядывает меня с головы до ног. Но я уже далека от этого. От нечего делать сажусь на подоконник, выглядывая на улицу. Майские праздники приближались неумолимо быстро, точно так же как и вступительные экзамены, точно так же как и ДПА. И от этого, пусть и невольно, но становилось не по себе. Я знала, что сдам, знала, что поступлю в медицинский. Чего я не знала точно, так это того, что окажусь в постели биолога, пусть и в таком тривиальном смысле. Пономарева, узнай об этом, плевалась бы ядом до конца учебного года. Усаживаюсь на гладкую поверхность подоконника, поджимая под себя ноги, и думаю о том, что тривиальностью это все же не кончилось. Вспоминается какое-то отрывочное высказывание Невского: ...если что-то болит, это место нужно поцеловать. Зло скалюсь собственному отражению в окне. Это тебя нужно поцеловать пару раз оглоблей, раз в детстве так часто роняли. Какого черта он распускает руки? Не в курсе, что за это статья светит? Наверное, решит шантажировать? Или снова издеваться? Невского чересчур много в моей жизни. И все же от нашей «тривиальности» мы вернулись к начальной стадии слабоумия — иронии и сарказму, которыми сквозило от записки, оставленной распущенными руками преподавателя. Не пахло шаблонами и от покрывшейся тонкой корочкой холодной манки, стоявшей на плите – ни тебе кофе в постель, ни тебе завтрака на подносе. Типичности в моей жизни хватало, но она упрямо воротила нос от Глеба Максимовича. Как и от всего, что было с ним связано. Одергиваю себя с удовольствием мазохиста — ныне его величают «просто Глеб». Скрипит дверь кухни, а на пороге показывается помятая Яся с опухшим лицом. Радостно соскальзываю с подоконника и злобно провозглашаю: — С добрым утром, — я с грохотом открываю крышку кастрюли с кашей, — манки не желаете-с? Лицо девушки тут же темнеет, а сама она зажмуривается от, надеюсь, резкой головной боли. Пройдя еще пару метров и чуть не споткнувшись о тушу кота, она, привалившись лбом к гладкой поверхности холодильника, горько стонет. — Воды в доме нет, — предупреждаю я злобно, — разве что в кране. — Не будь сучкой, — улыбается Яся, — напортачила я, согласна. Теперь вставь мне пистонов и заблаговременно выпусти пар. Без всякой охоты наливаю в кружку воды, которая кишит микробами и хлоркой, и протягиваю Егоровой. Та выпивает один стакан, а затем, скупясь на брезгливость, просит еще один. Когда я подношу второй, а взгляд подруги неясным образом, наконец, удивленно оглядывает окружающие апартаменты, она спрашивает: — К кому это нас занесло? Ласково улыбаюсь, присаживаясь рядом и отодвигая записку Невского на край стола. Обойдешься без подсказок, Егорова. Она вновь стенает. — Пивоваров? Стой, Кирю…— она, видимо воспроизведя происшествия прошлой ночи, многозначительно откашливается, заменив имя своего парня на более короткое: — бесстыжая-сволочь-которую-я-никогда-не-прощу? Отрицательно качаю головой. — Пономарева? Так и знала, что дело закончится у этой шлюхи, — но я снова разочаровываю ее, отчего лицо подруги теряет всякий умный вид, и она начинает грызть эмалированный ободок чашки. — Абрамов? Господи, я вчера… Расплываюсь в злорадной улыбке и, кивнув головой, отбираю кружу, пока Егорова с интересом заглядывает в холодильник биолога. Я же достаю из буфета тарелки и разделяю содержимое литровой кастрюли (предполагаю той самой, в которой вчера варился кофе) две порции приторно-сладкой каши. — Обилие продуктов не замечено. Кусок колбасы, старая горчица, прокисшее молоко, а это что? — Подруга демонстрирует мне тарелку со вчерашней горелой яичницей, и к горлу подступает ком. — Готовить не умеет, живет один или с отцом-алкоголиком. Невольно хмурюсь, потому что данное заявление задевает меня за живое. — Почему сразу с отцом-алкоголиком? — выдавая Егоровой ложку и присаживаясь рядом, спрашиваю я. Яся, совершенно забыв о собственном похмелье, поспешно ретируется: — Еды хватит на сутки с хвостиком и это при большой смекалке. А смекалки хватает либо у отцов-алкоголиков, либо у холостяков, — она виновато улыбается, но все же спрашивает: — Колись уже, Давыдова. У тебя появился ухажер в категории «недалеко за тридцать»? Вспыхиваю мгновенно и с грохотом опускаю тарелку на стол. Яся невольно скулит, поспешно хватаясь за ноющие виски. — Жуй молча, Егорова, и не беси меня. На этот раз подруга замирает и берется за манку, воздержавшись от комментариев. Недолгое молчание в отношениях с Ясей — священно, но, наверное, именно поэтому кажется мне диким. Тяжело вздохнув, я бросаю: — Мы у Невского. Остолбеневшее лицо подруги надо видеть. Каша капает с замершей у рта Егоровой ложки, а глаза цвета полевых лютиков уставляются на меня в немом удивлении, пока я расправляюсь с манкой, а после отправляюсь к раковине, не полагаясь на гостеприимство хозяина квартиры. — У Глеба Максимовича? — сквозь шум воды слышен ошарашенный голос Яси. — У него самого. Прежде чем я успеваю домыть свою тарелку, подруга уже вовсю интересуется тем, как прошел ее «вечер-Х», а главное, каким образом мы оказались в квартире самого желанного холостяка Шевченковского лицея. Отвечать мне необязательно. Яся, если что, додумает, опишет, сама же посмеется и участливо забудет на следующий день изложенное мною в мельчайших подробностях. Потому, наверное, я и веду беседу с ней словно с умалишенной, через раз согласно кивая головой или пожимая плечами. Настроение падает до предельной точки, когда она расспрашивает о том, чем мы занимались в то время, пока она возлежала на перинах в соседней комнате. Рассказываю все как на духу. Все, кроме поцелуя, считая столь бредовый факт попросту ненужным. Весь этот фамильярный треп о том, как кто-то с кем-то, где-то, сколько-то раз слишком унизителен и априори бессмыслен. Яся, пусть и была проинформирована о большей части моей жизни, всегда держалась образа подруги, которая будет ждать честного ответа без надоедливого вмешательства в мое личное пространство. Когда и с кашей, и с тарелками покончено, а я, не желая задерживаться в апартаментах однокомнатной квартиры Невского, прохожу в коридор, Егорова отправляется в уборную. Усаживаюсь на пуфик в коридоре, лишая Зефира возможности отправить меня восвояси с интересным «подарком» в новеньких балетках. Кот снует рядом в ожидании нашего отбытия, и я разделяю его желаниe. Все очень и очень плохо. Сейчас, оставшись наедине с самой собой, я понимаю это особенно ясно. Было бы намного проще, будь у этого странного поступка логическое объяснение. Невский не был пьян, он был серьезен, а значит, шутка – даже если это была шутка – либо не удалась, либо шуткой не была изначально. Я не должна бы зацикливаться на этом, но по воле иронии, думала теперь только об этом. В голове уже давно поселилась маниакальная идея: все, что случилось в квартире Невского — остается в квартире Невского. Не было никакого поцелуя. Не было этого до безумия странного вечера. Неожиданно телефон надрывается уже привычной мне мелодией, а сердце сдавленно замирает в груди. На экране высвечивается номер брата, и, что еще более удивительно, мимоходом я не замечаю ни одного пропущенного от матери. — Привет, странно осознавать, что в тебе проснулся комплекс старшего брата, — бросаю я, улыбнувшись. — Ася, — строгий голос Темы мгновенно лишает меня желания улыбаться и уж тем более шутить, — я жду тебя дома. Чем скорее, тем лучше. — Что-то серьезное? — Более чем. Прежде чем я успеваю задать свой следующий вопрос, Артем лишает меня этой возможности. Долгие гудки хрипят в трубке, а сердце, в такт гудкам, бьется быстро и надрывно. Меня не было сутки, так что же могло произойти в желтом доме во время моего отсутствия? — Яся, — зову я истерично, — мне домой нужно срочно! Яся! Квартира устроена совсем по-дурацки. Чтобы попасть в уборную, нужно было пройти по маленькому коридору, минуя спальню. Кажется, путь от тамбура к этой чертовой спальне занимает целую вечность. Нервно барабаню в дверь, пока с той стороны продолжает шуметь вода. — Яся, скорее! — Да что такое? Прежде чем я успеваю ответить, глаза сами натыкаются на полку старого, обтертого многочисленными переездами шкафа в коридоре. Рамка с фотографией отодвинута к самой стенке, словно хозяин квартиры не выявлял никакого желания созерцать эту вещь в своих апартаментах. Но, все же, не выбросил. Потому что был, как оказалось, слишком сентиментальным. Зеленые глаза счастливо щурятся на солнце. Темные волосы, уложенные колоском на голове, выбившимися кое-где прядями обрамляют лицо улыбающейся девушки. У Невского хватка стальная – мне довелось это чувствовать на себе, но на фотографии он замер в каком-то безобидном, умалишенном умилении. И улыбка — лишенная всякого сарказма и цинизма — расставляет все на свои места. На фотографии Невский счастлив. Счастлив с будущей невестой моего брата.

***

Мне кажется, что судьба это однозначно женщина. Женщина подлая и мстительная, ненавидящая особей своего пола той самой ненавистью, которая рано или поздно приводит к серийным убийствам особой жестокости. Именно поэтому Артем с каменным выражением лица впускает меня в квартиру, не проронив ни слова. С кухни доносится чья-то веселая болтовня, и я в ужасе перевожу взгляд на брата. Тот, качнув головой, указывает рукой на дверь кухни. Мол, сама все увидишь. — Да ты издеваешься…— бурчу я, стаскивая балетки и бросаясь вперед. До того момента, пока рука моя не открыла кухонную дверь, мне казалось, что ничего более удивить меня было неспособно. Фотография отпечаталась на створках разума, вытесняя доводы логики: это не твое собачье дело. Но это как-то стирается из памяти. Первым делом меня встречают радушные и трезвые глаза отца, который восседает во главе стола с таким довольным и счастливым видом, словно мама все-таки дала разрешение на развод. Но прежде, чем вопрос успевает соскочить с языка, глаза уже натыкаются на другую, незнакомую мне особу, лет сорока. Одета так, словно пришла на праздник, о котором в нашей семье почему-то решили умолчать, а кричащий макияж вызвал во мне рвотный позыв, как напоминание о вчерашнем вечере. Запоздало выдаю затравленное: — Здравствуйте. — Выросла-то как, — начинает женщина, хлопотливо наливая кипяток в чашки с заваркой. — Асечка, похорошела, такая взрослая уже. — Спасибо, — продолжаю тормозить я. — Тема, — папа ласково обращается к брату, — зови Карину, чай пить будем. Вздрагиваю, когда отец произносит имя будущей невесты брата (или бывшей девушки Невского?). Страшно представить, в какую Санта-Барбару я ввязалась. Однако не могу не заметить, что в дурдоме дела обстоят куда масштабнее, и ласковое прозвище «домашнего очага» превращается в реальность. У женщины медно-рыжие локоны взвитых, бараньих кудряшек. Лет в тринадцать это выглядит мило, а в сорок, как минимум, нелепо. На широкой – во всех смыслах – груди красуется мамин передник, а ножом она руководит с остервенением охотника, разделывающего тушку пойманного зверька. Киевский торт с прослойкой жирного крема она раскладывает по тарелкам из любимого маминого набора. Улыбка какая-то кривая, словно вымученная или приклеенная, то и дело озаряет меня лживой добродетелью. Перевожу взгляд на отца и понимаю, что тот, кажется, замечает меня задним числом. — Пап, — киваю головой, коротко приветствуя его. На вполне обычное приветствие для нашей семьи отец реагирует как-то больно экспрессивно. — Ну, что ты как неродная, Ася? — улыбается он. — Жанна, положи ей чего-нибудь. Она от подруги только вернулась. Голодная, видать. Женщина хмурит брови и цокает языком. — Сереженька, ты бы лучше следил за ее питанием, ну правда. Одни кожа да кости. — Она ласково похлопывает меня по плечу, устраиваясь на мамино место. Меня прошибает пот, когда в комнату вваливаются Артем и Карина. Те, казалось, тоже не особо понимают, чего от них ждут конкретного и как с этим быть дальше. Наверное, именно поэтому женщина рассаживает всех по своим местам с видом хозяйственной наседки. Разливает чай, предлагает сладости и сахар, а я все в толк не возьму, какой ирреальный мир накрыл всю мою семью? Тема упорно молчит, понуро поглядывая то на меня, то на счастливое лицо отца. Нервозность на его лице передается и мне, а чайная ложка с таким остервенением молотит стенки маминого сервиза, что этот звук заглушает трепетные разговоры отца и нелепой женщины овальной формы. — Вы, — членораздельно произношу я, — собственно, кто? Замирают все. Начиная от отца, заканчивая незадачливой Кариной. Ожидать от верной дочери и первой ученицы лицея подобного не мог никто. Повисает стрекочущая свистом чайника тишина. Поэтому я задаю следующий вопрос: — Папа, поделись откровением, где мама? Глаза самого близкого, по сути, человека пылают ненавистью. Ненавистью ко мне самой. И это неудивительно для нашей семьи. Как в принципе и тот факт, что отец всегда изменял моей матери. Встаю из-за стола под фоновый шум приказного тона отца. Сесть на место, перестать паясничать, мне не понять взрослой жизни, что я могу знать о любви в свои семнадцать – все это летит мне уже в спину, а следом растворяется в звуке захлопнувшейся двери. Да, я ничего не знаю о любви в свои семнадцать лет, но, судя по всему, так даже лучше. Мама была и оставалась моей мамой даже тогда, когда продолжала избивать меня или обливать грязью. Это реалии жизни – тот, кто к тебе ближе всего, сделает больнее всего. За всех людей. За все ошибки. За каждую из них. Стучу несколько раз в спальню мамы, но, так и не дождавшись ответа, вхожу без спроса. В комнате темно, а тишину разъедает шум телевизора. Передача о незаконной торговле наркотиками не самая лучшая отдушина в таких ситуациях, но, все же, куда лучше «Титаника» или «Дневника памяти». Мама тихо плачет. Только так и плачут по-настоящему – сгибаясь в собственном горе пополам, в кипе салфеток и c зияющей дырой где-то между ребер. Она шмыгает носом, отворачиваясь, когда я присаживаюсь рядом и выключаю телевизор. Что-то странное творится в этот момент со мной – все должно быть иначе: это я, плачущая и обиженная, должна отворачиваться от нее, а она, не извинившись, предлагает мне поужинать в очередной раз, не переступив собственной гордости. — Она еще не ушла? — хрипло интересуется она. — Еще нет, но скоро уйдет, — обещаю я. Она вновь шмыгает носом, вытирая уголки глаз салфеткой. Удивляет то, как мы с ней похожи, находясь по разные стороны баррикад одиночной правды. Я тоже сворачиваюсь клубком под одеялом, обнимая себя руками и раскачиваясь из стороны в сторону, словно в колыбели. Я тоже плачу тихо и надрывно, не демонстрируя боль, а подавляя ее тихими всхлипами. И все же мы по разные стороны баррикад. — Цирк на привязи, — хрипит мама, — явился с бумажками от адвоката. Назначил суд на тридцатое мая, а эта… Эта с приветственным визитом, рада знакомству, мы теперь почти что семья… Чертовы лицемеры. — Она уйдет, — обещаю я, подвигаясь чуть ближе, но не нарушая личного пространства матери, — тебе что-нибудь принести? — С тортиком явилась, сука, — игнорирует мой вопрос мама, улыбаясь в пустоту. — А он специально, чтобы я сдалась, чтобы добить меня… Знает, что я его… Она вдруг замирает и дико оглядывается на меня. — Не влюбляйся, дочка, — просит она затравленно, — никогда. Лучше сдохнуть в одиночку от старости, чем среди родных от горечи предательства. И на этом ее спокойствие обрывается. Тихий вздох и непроизвольный вой сам вырывается из ее груди. Мы никогда не были особо близки. Отношения строились на том тонком проводке «я подарила тебе жизнь» со стороны матери, который с каждым годом становился все тоньше. Не могу сказать, что после моих неожиданных объятий они стали лучше. Мама просто перестала вздрагивать и постаралась взять себя в руки, чтобы я не видела ее слез, а беспрекословный авторитет не пал в моих глазах. На мгновение мама стала чуточку ласковей, чуточку чувственней, чуточку добрей. А я в этот момент почувствовала себя самым счастливым человеком на свете, хотя где-то за стеной продолжала восседать Овальная Женщина, которая стала одной из первопричин падения моего семейного счастья. Обнимать маму – приятно и совершенно безболезненно для ноющей гордыни. Чтобы там ни было, я – ее дочь, а она – моя проигрывающая мама. Слабо улыбаюсь, когда чувствую солоноватый привкус собственных слез на губах. Сердце, успокоившись, бьется в груди в своей привычной манере, а на душе вдруг теплеет. Сентиментализм не в почете у Давыдовых, но разве это исключает обычное счастье для каждого из нас? Да, я ничего не знаю о любви в свои семнадцать лет, но, судя по всему, это ненадолго.