Ярмарки и встречи

Майк вертел в руках наточенный карандаш, изредка трогал заостренный грифель подушечкой пальца, затем совал палец в рот, посасывал место укола, потом снова говорил: — Не будь старой бабкой, Смит, всю молодость над бумажками просрешь. Лейтенант Эрвин Смит со строгим видом отрицательно мотал головой и в очередной раз отвечал: — Никак не могу, может быть на следующей неделе. — Но ярмарка сегодня. — Ты уже говорил. На самом деле ярмарка стояла три дня, но позавчера и вчера Майку самому было не вырваться, а сегодня можно, и Смиту можно, формально, если бы сам себя очередной макулатурной кипой не нагрузил. — А завтра всё сделать никак? — заводил Майк заново, снова пройдя по кругу: карандаш — укол — палец во рту. Эрвин поморщился, перегнулся через стол, едва не сбив локтем лампу, и карандаш отнял. — Затупишь мне всё. Иди, Майк, иди всего святого ради. Я ни в жизнь не поверю, что тебе не с кем прогуляться. Я занят. Точка. Прогуляться-то, конечно, было с кем, барышень хватает, хмурился про себя Майк, однако же в этот раз хотелось как-то по-дружески, мужской компанией, чтобы после не морочиться, что наелся пирожков с луком, напился пива, а ещё кого-то вести домой, но Смит уперся, и хоть кол на прилизанной башке ему теши. Вот же амбициозный стал засранец, ни дня без дела, всё для службы. — Ладно, — сказал Майк поднимаясь, снял со спинки стула вычищенный сюртук и сдул невидимые пылинки. — Но ты знай, что когда пробьет твой час, ты закроешь глаза и вспомнишь… а вот нихрена приятного ты и не вспомнишь, потому что вспомнить тебе будет нечего. И бумажки твои тебе стакан воды не подадут. — И тебе приятного времяпровождения. Майк едва ли успел выехать за ворота, а Эрвин уже стоял у дверцы шкафа, лихорадочно застегивая пуговицы заранее отглаженной рубашки. Вот же уперся и с места не сдвинешь, благо ушел, наконец, а то заладил, как ржавый патефон: пойдем да пойдем, Эрвин едва вытерпел, время таяло на глазах, а путь до города не так уж близок, да ещё придется отстать немного, чтобы не столкнуться с Захариусом. В целом ничего страшного в том, чтобы сказать Майку о назначенном свидании, не было. Смеяться он не стал бы, подначивать тоже, они оба уже взрослые для таких вещей, просто владело нутром какое-то душное чувство, что не нужно об этом трепаться и всё тут, никому, даже ближайшему другу, тем более что вряд ли из всего этого что-то выгорит. Но девушка уже ждала, и Эрвин, спешно натягивая чистые ботинки, прикидывал, как будет извиняться, сошлется на срочные дела, да и всё. «Дела» передразнил сам себя, копируя Майка. Не делами едиными, как говорится. Ярмарка была шумной, барышня — симпатичной. Майк поглядывал с высоты своего роста в допустимое приличиями декольте и неприлично думал о лотке с луковыми пирожками. Не поймет, подумал, дочка библиотекаря, решит, что дикарь какой-то, тогда и оставшиеся планы сорвутся. А каким дивным обещал быть день! Эрвин бывает веселым, когда простой и когда забывает, что он лейтенант, а командир выдал новое задание, и что по ящикам рассованы срочные документы. Тогда он свойский, тогда с ним интересно, тогда он рассказывает увлекательно и, забываясь, подсовывает Майку свои пирожки, а тот, в свою очередь, угощает оратора пивом. Теперь такое всё реже, барышни всё чаще, а пиво с барышнями совсем не то. Майк подарил ей какую-то безделицу у лотка с рукодельными украшениями, так, ради собственного удовольствия. Прошелся вдоль рядов туда и обратно, придерживая тонкую ручку у своего локтя, расспросил, как поживает, что нового слышно среди знакомых и стал терпеливо слушать о батюшкином здоровье, о законченном рукоделии и о малыше соседки, которая вот меньше года как вышла замуж, а уже гуляет вдоль улицы счастливой матерью и женой. Судьба, ведь бывает такое, смущенно заглядывала она Майку в глаза. Майк невнятно угукал. Он уже успел заскучать, когда у лавки с тканями его окликнули радостно и громко и бросились обниматься. — Вот уж не ожидал, думал, не встречу никого из наших, — хлопнул его Нил по спине, по плечу и обнял снова. — Ну как же я рад, прямо слов нет. Майк сгреб его в объятия и приподнял над землей, потом осторожно приобнял Мари, опасаясь задеть внушительный и трогательный живот. Она в ответ коснулась его щеки сухими губами и ущипнула за кончик носа: — Где тебя воспитывали, варвар? Познакомь со спутницей. И что это Эрвин к нам не подходит, застеснялся или не рад? Привычно потянув носом, Майк обернулся медленно-медленно и, столкнувшись взглядами, одними губами произнес: вот говнюк. Город скоро замелькал впереди. Эрвин, извиняясь на каждом шагу, пробирался сквозь толпу к условленному месту встречи. Мимо лотков, вокруг мелких лавок, под увитыми зеленью арками. Задержался у цветочного, выбрал симпатичный букет — барышни всегда охотнее извиняют, если придешь с цветами. Он свернул за шумной площадью, срезал через двор, проскочив под чьими-то свежевыстиранными простынями, и выбрался на залитый солнцем и публикой торговый ряд. Прямо в двух метрах слева от маленькой компании. Судьба, сказал ему внутренний голос с интонацией слащавой и пафосной. Майк, уставившись на него почти разгневанно, очертил губами совсем другое слово, и Эрвин очнулся. Он не запомнил имени подружки Майка, рассеянно пожал руку Нилу и смял в кулаке стремительно подвядавшие на жаре стебельки. — Я рад встрече. Надеюсь, ты хорошо чувствуешь себя для прогулок в людном месте. Мари замялась, покосившись на мужа, но приняла цветы одной рукой, а другую уложила на платье, как раз там, где по разумению Эрвина находилось то самое «под сердцем», где носят желанных детей. — Мы хорошо себя чувствуем, — ответила она, улыбаясь одними губами. — Спасибо, Эрвин. Нил подставил локоть, и она скользнула по его рукаву, цепляясь уверенно и прочно, как за надежную защиту, как будто Эрвин мог ей навредить. Барышню пришлось долго выгуливать и угощать фруктами, а затем ещё вести на другой конец города до наступления темноты, во избежание трепки батюшкиных расшатанных нервов, да ещё слушать по дороге переживания на тему хорошо ли завязан корсет, и не поймет ли родитель, что гуляла она не с подружками. Майк усиленно старался не зевать. Барышня оказалась скучной решительно во всем, зря потратил два месяца. Удачно вышло, что скоро они снимаются с места и переезжают ближе к Марии перед вылазкой. Глуповато хихикая, она коснулась пальцами сперва своих губ, а затем его, и скрылась за углом, шепнув, что до крыльца провожать не надо. Майк вздохнул о неудавшемся дне, купил последние два пирожка у прибирающего товар лоточника, — пирожки оказались холодными и каким-то ватными, Майк дожевал исключительно из рачительности, не выбрасывать же еду, — и отправился к воротам, размышляя высказывать ли Смиту недовольство или же обидеться и вытребовать тем самым какое-нибудь извинение, к примеру уступку отрядом Смита очередной партии лезвий майковому отряду. Эрвин вертел в пальцах затупленный карандаш, трогал закруглившийся грифель и морщился. В дверь постучали, а затем вошли. — Не надо, я тебя прошу. Всё завтра, — сказал Эрвин, не поднимая головы. — Нет уж, сегодня, — сказал Майк и звякнул о стол бутылкой. Потирая тыльной стороной ладони глаза, Эрвин выпрямился на стуле, дотянулся к шкафу, извлек два стакана. Майк всегда прав, подумалось ему кстати, когда его слушаешь, всё хорошо, пойди я с ним, успели бы напиться, и всё воспринималось бы проще. О том, что говорила и думала о нем девушка, которая так и не дождалась, и долго ли она ждала, он старался не думать вообще. — Спасибо, Майк, — сказал он, опрокинув первый стакан, и голос в голове ответствовал прелестным и мелодичным «Спасибо, Эрвин». Вряд ли Майк мог слышать голоса в чужой голове, он просто снова налил ему полный стакан.