Часть 1
21 апреля 2015 г., 16:26
Темные тучи все сильнее сгущались над Белой Крепостью, возвещая скорую майскую грозу. Вот-вот хляби небесные разверзнутся, на каменные стены и дома хлынет теплый весенний ливень, освежит душный воздух, напоит его влагой... а пока люди прятались в свои жилища, затворяли двери и ставни, стражи на стенах посильнее запахивали легкие плащи, потому что перед тем, как настанет свежая благодать, разразится самая настоящая буря с громом и молнией.
Король Элессар стоял у окна своих чертогов и наблюдал за тем, как отчаянно порывистый ветер, принесенный с моря, треплет знамена с белым древом - как бы не сорвал...
Мысли государя были подобны клубящимся мрачным тучам, заполонившим небосвод, и все возвращались к мрачным событиям третьей эпохи - Арагорн вспоминал, как волновались люди, как они роптали, когда Рохан запаздывал с подмогой. Конечно, рохирримы явились - не дерзнули предать древние клятвы дружбы, пришли на помощь, и крепость была спасена, но после празднеств в Минас-Тирите все вернулось на свои места, и на властителей и подданных снова легли заботы. Вскоре связь между ними вновь превратится в тонкую нить, связующую два королевства... В верности обетам короля Эомера сомневаться не приходилось, и все же, как было бы хорошо укрепить эти узы...
— Ты мрачен... Что случилось, мой господин?
Элессар обернулся, и лицо его посветлело - прекрасная Арвен сидела на ложе, ласково и даже слегка лукаво глядя на супруга исподлобья. Вся она была так хороша и мила, что не улыбнуться было невозможно. В полумраке комнаты эльфийка бледно светилась, точно звезда на вечернем небе. Король даже не услышал, как она вошла в их покои.
— Назойливые думы, душа моя, - ответствовал государь, подходя к супруге, присаживаясь рядом с ней и обнимая за хрупкие узкие плечи.
Тут же просторная комната на миг озарилась ослепительной вспышкой молнии, не отстал грозный громовой раскат, стекла в окнах задребезжали. Арвен теснее прижалась к мужу, склонила голову к его плечу, негромко вздыхая.
— Буря начинается, - улыбнулась девушка, поглаживая широкую ладонь супруга, - И, похоже, не только за окном. Что тревожит тебя, мой король?
— Ничего более, чем обыкновенные заботы, - улыбнулся дунадан, сжимая нежные пальцы в руке, стараясь избегнуть разговора, но Ундомиэль не сводила с него пристального взгляда, точно все еще ждала ответа.
Арагорн в душе усмехнулся - кого пожелал обмануть?.. Арвен юна лицом, но не разумом - посмотреть еще, кто из них мудрее.
— От тебя, гляжу, не утаишь ничего... Меня беспокоят узы, связующие Гондор и Рохан.
— Узы? - искренне удивилась девушка, приподняв брови, - Похоже, господин мой, ты беспокоишься попусту. О чем тут волноваться?
— Вроде бы и не о чем, - повел плечами государь, устало прикрывая глаза, - Но я хотел бы скрепить наш союз чем-то помимо древней клятвы — хотя она и священна, память у людей коротка.
Тишину, наступившую в комнате, нарушали только рокочущий гром, да шум хлещущего дождя. Элессар глубоко вздохнул, поцеловал жену в лоб и поднялся с постели, вновь возвращаясь к окну — стихия бушевала, сотрясались небеса, сияли молнии, ветер трепал знамена, но никак не мог их сорвать.
— Что, если заключить брак?
Арагорн обернулся, удивлено воззрившись на супругу — Арвен смотрела на него горящими глазами, словно внезапно осознала нечто очень важное.
— О чем ты говоришь? Ведь я женат на тебе, - недоуменно пробормотал король.
Дева поднялась с кровати, легкими шагами пересекла комнату и встала возле его плеча.
— Не обязательно женить именно тебя, мой ненаглядный господин. У тебя ведь есть князья...
Элессару потребовалось мгновение, чтобы понять, о чем говорит возлюбленная. Есть князья. Первейшими мужами в Гондоре, после самого государя, считались Имрахиль Дол-Амротский и Фарамир, князь Итилийский. Но жены не имел только один.
— Ты предлагаешь мне поженить Фарамира и Эовин?
— Фарамир хороший человек, славный правитель на своей земле, доблестный воин... Чем не пара гордой и прекрасной Белой Деве?
Арагорн нахмурился, тень задумчивости легла на его лицо.
—В твоих словах есть смысл, - наконец отозвался мужчина, - Но будут ли они согласны?..
***
Берегонд широким шагом проходил улицу за улицей, на пути ко дворцу, сдержанно кивая всякий раз, когда стража салютовала своему начальнику. Он как раз завершил ежедневный обход и намеревался отдохнуть час-другой после доклада господину, ибо полуденная жара истомила воина, с самого раннего утра не делавшего ни единой передышки. Оставалось недолго: белокаменный дворец уже возвышался впереди него, весело поблескивая серебряными навершиями башен, как чистый снег искрится на пиках высоких гор. Как же страж надеялся, что внутри его ждет тень и прохлада... Однако, попасть во дворец ему было не суждено: уже поднимаясь по лестнице, Берегонд услышал пение свирели, знакомое и тоскливое, доносящееся откуда-то со стороны заднего двора, где не столь давно разбили сады, и понял, что отдых придется отложить. Он нашел князя на крыльце задней веранды: Фарамир сидел на ступенях, неторопливо выводя мелодию на инструменте, устремив туманный взгляд в сторону цветущих садов. Мужчина приземлился рядом, утирая лоб тыльной стороной ладони, и мысленно позавидовал своему другу - тот был одет куда легче. Спасало лишь то, что сейчас они сидели в тени дворца, обдуваемые свежим ветерком. — Что с тобой случилось, мой господин? Давненько ты не брал в руки свирели, - подал голос страж, когда мелодия подошла к концу. Фарамир отнял инструмент от губ и глубоко вздохнул, улыбнувшись, точно самому себе. —Ты слишком хорошо знаешь меня, друг Берегонд. Наверное, мне здорово повезло, что ты глубоко предан мне? Начальник стражи скривился в ответ на смешок князя, махнув рукой. — Как твой сын? — Здоров и весел, растет день ото дня, - не без гордости в голосе ответствовал Берегонд, но затем тут же устремил пристальный взгляд на государя, ожидая ответа. —Тебе никогда не казалось, - помолчав, продолжил наместник, - Что этому саду не хватает женской руки? — Как и нашему княжеству, - подтвердил мужчина, тяжко вздыхая, - Но я уверен, что моего господина печалит не его холостая жизнь. Пожалей меня, Фарамир, я с самого утра на ногах! Что произошло? Гондорец молча протянул другу небольшой свиток со сломанной королевской печатью, все это время лежавший возле него. Берегонд деловито развернул пергамент, испещренный аккуратными письменами, пробежался глазами по строчкам. — Что тебя беспокоит? - удивленно проговорил страж, - он приглашает тебя на аудиенцию, причем самыми ласковыми словами, что в этом такого? Берегонд удивленно уставился на князя, не понимая, кто из них двоих слегка не в себе. Он-то решил, что Фарамир во сне сегодня видел любимого брата или отца, или занемог от старой раны, а он беспокоится о встрече с королем... — Я люблю нашего государя всем сердцем, но послание вселяет в меня тревогу: последний раз когда подобное письмо приходило, оказалось, что на границах снова стали появляться темные создания. Понадобилось высылать людей, были потери... Я боюсь, пережив эту страшную войну, объявления новой напасти, - признался мужчина, посмотрев на друга. Берегонд кивнул, понимая его опасения. Любой бы боялся. Даже король. Фарамир трудно исцелялся в Палатах врачевания, Черная Немочь, объявшая город, никак не хотела его отпускать. Было страшно, навещая его, смотреть в пустые запавшие глаза, видеть изможденное страданиями лицо, когда он старался уверить своего друга и самого себя, что поправляется. В цветущей Итилии ему стало легче. И Берегонд всем сердцем желал, чтоб его душа поскорее исцелилась. — Нет, нет, такого уже не будет, - ответствовал начальник стражи, не позволяя неуверенности прозвучать в его голосе, - Разве только трусливые одиночные отряды, которые мы вмиг разобьем, но не такой кошмар, и думать забудь. Лучше подумай о том, что саду нужна женская рука. Князь улыбнулся, когда друг положил ладонь ему на плечо, взгляд его наконец потеплел. — Обещаю, друг.***
— Значит, брак по расчёту? Фарамир сидел напротив государя в палатах Белой Крепости. Он прибыл в Минас-Тирит нынешним утром, и от усталости даже выглядел старше своих лет. Арагорн предложил ему сперва отдохнуть с дороги, но князь отказался, понимая, что не уснет, пока не узнает, зачем его вызвали. Теперь же, добившись своего, мужчина жалел, что отказался от отдыха. Все оказалось не так страшно, как он предполагал, но новость о заключении брака с царевной Рохана слегка его обескуражила. Элессар, сидевший напротив, смотрел на Наместника почти виновато. Он тоже не выспался нынешней ночью, отчетливо понимая, что предложить такое будет не просто. — Друг мой, я предлагаю тебе заключить такой брак, чтоб обновить союз с Роханом, ты и сам понимаешь. Но я не вправе требовать от тебя этого. Это только просьба, Фарамир. Если ты откажешься, я пойму и не буду настаивать. Может, нужно время на раздумья? Фарамир услышал ласку в голосе правителя, и едва зримая улыбка тронула его губы — он говорил так, что казалось, будто князю хотят спихнуть дочурку какого-то дальнего родича, которая уже давно была на выданье и которой все никак не могли найти жениха. Мысленно наместник покачал головой - это точно было не про госпожу Эовин. Он видел ее в палатах врачевания, украдкой любовался величавой, холодной красотой воинственной девы, и, если быть честным перед самим собой, эта необыкновенно стойкая девушка вселяла в него надежду тогда, когда она, казалось, совершенно угасала в его измученной страданиями душе. Он не решался подходить к ней – уж очень холодной и неприступной казалась она – и заговорил только раз, когда роханка просила его выпустить ее из палат. Это была женщина, под стать лишь королю. Фарамир тогда и думал, что царевну посватает за себя Арагорн, но все сложилось несколько иначе... И вот, судьба повернулась так, что теперь король сам предлагает ему взять в жены первую красавицу Рохана, пусть и не любя. Если бы князь был сейчас хоть чуть менее уставшим, он бы посмеялся над самим собой. — Не нужно. Я исполню твою волю, мой государь Арагорн, но согласится ли госпожа Эовин? Я всего лишь князь, она — сестра великого конунга. Арагорн вздохнул и тяжело поднялся, взяв в руки кубок с вином. На душе у него, несмотря на ответ Фарамира, скребли кошки, ибо сама мысль заставлять кого-то насильно вступать в брак претила государю. Едва ли утешала мысль о том, что это на благо государства... — Я отправлю письмо Эомеру с нашим предложением, но думаю, ответ будет положительным... Ты хорошо подумал? Элессар почти хотел, чтобы он сказал «нет». Наместник посмотрел на короля и, увидев на его лице выражение жалости, постарался расправить плечи и поднял голову повыше - должно быть, он выглядел совсем неважно. — Я хорошо подумал. Если госпожа Эовин согласится, я не вижу иных препятствий для этого брака. Арагорн, я понимаю, что это важно, и тебе не в чем винить себя. Мне давно пора было найти жену, но о такой партии я не смел и мечтать. Царевна, я уверен в этом, будет прекрасной супругой, и мне не помешают... Наследники, - мужчина запнулся, неловко улыбнувшись и пытаясь понять, кого он все же хочет убедить. Элессар понимающе кивнул - эти слова на самом деле немного успокоили его. Тогда князь поднялся и вышел из-за стола, так и не притронувшись к предложенному вину. — Я думаю, мне необходим отдых... — Разумеется. Эстель лично проводил его до покоев, пожелав хорошенько выспаться, а затем спустился в зал аудиенций. Он чувствовал себя таким же усталым, как если бы, в былые времена, прошел пешком от Шира до Ривенделла без перерыва на сон и обед, а сейчас ему необходимо было выслушать еще человек пятнадцать с докладами, по полчаса каждый, и хорошо, если у них не будет жалоб. После нужно отправить Эомеру письмо в Эдорас... Да, порой он жалел, что оставил жизнь Странника. Хотя, все же, в глубине души был рад, что такую новость царевне сообщит не он.***
— Эовин! Девушка оторвалась от занятия и обернулась на голос с радостной улыбкой – даже в конюшне, в простом крестьянском платье и с соломинками в золотых волосах, она выглядела прекрасной государыней. Эомер рад был видеть, что теперь, когда недуг почти совсем оставил ее, сестра вновь начала расцветать, как прекрасная лилия после долгой зимы. Конунгу, конечно, стоило бы укорить ее, мол, не для благородной девы это занятие, в конюшне возиться, но кому как не ему было знать, что заточение в замке для царевны будет сродни медленной погибели. Она и так долго увядала в этих стенах. С другой стороны, новость, которую Эомер хотел ей сообщить, не слишком подходила для такого места: слишком много лишних ушей могли слышать важный разговор. Ни к чему это… Мужчина подошел к сестре, стараясь выглядеть как можно более спокойно и уверенно, но прекрасно понимая, что у него ничего не выходит. Правильно ли он поступает? И не подыскал ли для сестры клетку побогаче? Просто беда с этой властью... Он молча, с ласковой улыбкой, протянул небольшую шкатулку сестре, которая только нынешним утром вместе с письмом была передана ему. Девушка недоуменно воззрилась на необычный узор, серебряной нитью проступающий на красном дереве, и осторожно приняла подарок в руки. — Что это такое? — Подарок тебе... от короля Арагорна. Эовин бросила короткий взгляд на брата и аккуратно открыла подарок, мысленно ругая себя за то, что заливается румянцем. Внутри оказалось ожерелье из белого золота, с россыпью горного хрусталя, а в центре, как оправленная в серебро звезда, сиял алмаз - такая тонкая работа могла принадлежать только рукам эльфов. Драгоценный подарок весело сверкнул на алом луче закатного солнца, пробившегося сквозь узкое, запыленное оконце конюшни. Однако, деву поразило скорее не само ожерелье, а то, что такой дорогой подарок прислал сам Арагорн. Ей бы очень хотелось поверить, что это было сделано просто так, от всей души, из любви к ней… Но она, к сожалению или к счастью, была далеко не так глупа. —Что-то произошло? - негромко и ровно спросила она, но былая радость в ее глазах погасла в один миг. Эомер опустил глаза, не представляя, как такое сказать. Он собрался с духом и, взяв сестру за локоть, подвел ее к скамейке и усадил перед собой. — Милая сестра... Рохан и Гондор издревле были скреплены союзом, державшимся на клятвах обеих сторон в сердечной дружбе и преданности. Мы всегда помогали друг другу. Но время стирает все, даже такие нерушимые обещания... — Эомер, не пытайся говорить кудряво, - перебила девушка, - ты воин, не менестрель. Скажи как есть - тебе будет легче, и мне проще понять тебя. Молодой конунг нахмурился, лицо его враз посуровело, не осталось и тени былой дружелюбности, которой поверил бы разве что дурак. Эомер не привык улыбаться в такие моменты. Он взял сестру за руку, как всегда делал, когда хотел поддержать ее в трудный момент, и ощутил, как тонкие белые пальцы почти сразу сомкнулись на грубой ладони. — Князь Итилии, по воле короля, просит твоей руки. Слова брата звоном застыли в ушах девы. Просит руки? Князь? По воле короля? Эовин отвернула голову в сторону, задыхаясь от возмущения и чувствуя, как горит ее лицо. Глаза, в которых вскипали слезы, снова потревожил блеск ожерелья. Теперь она готова была выбросить его с глаз долой, хоть в конский помет. Арагорн так решил ее подкупить? Да разве мог он?.. Эомер, увидев волнение сестры, сильнее сжал ее руку, наклоняясь вперед. — Погоди сердиться, дослушай сперва. Король хочет этим браком укрепить давние клятвы... «Что же ты сам не взял меня в жены?!» - мысленно воскликнула царевна. Ответ пришел сразу - Арагорн женился на своей возлюбленной, по любви, по обоюдному согласию. Этот ответ лишь сильнее распалил ее. — Он взял в жены эльфийку, как захотел сам, хотя я могла бы стать ему женой, скрепив этот союз, - проговорила Эовин, и голос ее дрожал, но она держалась достойно - она никогда не станет плакать при своем брате и, тем паче, при государе, - Теперь же хочет, чтобы я вышла замуж за его князя, против своей воли? И ты согласился? — Слушай же ты, - попросил коневод, - Он не этого хочет. В письме он просил меня рассказать тебе об этом, и лично спросить твоего согласия. Он хотел, чтобы это было добровольно, и ни в коем случае не велел заставлять тебя насильно. Я бы и сам не позволил, будь он хоть трижды король и мой друг. Я никогда не стану тебя принуждать. Это только твой выбор, дорогая. Гнев в ее груди немного поутих. Эовин, помолчав, попросила времени на раздумья, до следующего вечера, и вернулась в свои покои. Сперва она, запершись в опочивальне, разрыдалась от жалости к самой себе. Плакала долго и горько, навзрыд, пока не заснула, лишившись сил, а проснулась уже среди ночи, голодная и замерзшая. Не было желания кликнуть служанку, чтоб принесла еды, не хотелось даже протянуть руку, чтоб закутаться в тяжелое одеяло. Всю оставшуюся ночь она не сомкнула глаз, размышляя о своей дальнейшей судьбе. Отказаться от этого предложения, означало подвести брата, вбить клин меж королевствами. Как же она могла отказать? Царевна привыкла жертвовать собой. Когда Странник появился здесь, в Эдорасе, она увидела того, с кем пошла бы и на войну, и под венец... Он был хорош во всем, и как не влюбиться ей, окруженной лишь суровыми рохиррим и мерзостным Гримой? А случилось так, что Бродяжник уже давно нашел свою подругу – стало быть, не про роханскую царевну и короля Гондора споют песню о вечной любви. Эовин печально улыбнулась самой себе - раскатала губу, дуреха. Решила, король вспомнил о ней, прислал дорогой подарок... Наверное, не суждено было ей быть великой воительницей, хотя она и погубила ангмарца, и королевой тоже, хотя государь был к ней близок... Прежде мысль о том, что брат, рано или поздно, решит выдать ее замуж, страшно пугала юную царевну, а теперь, после короткого и тревожного сна, будущее с кристальной ясностью предстало перед ней: с ее помощью будет заново скреплен союз двух могущественных королевств, она выйдет замуж за князя Итилии, имя которого даже забыла спросить, родит ему детей и умрет в глубокой старости, окруженная чадами и внуками. Быть может, не так плох будет этот князь.. Быть может, Арагорн так желает ей счастья... Быть может. Под утро ее разбудил стук в дверь - вошла служанка, предложив царевне позавтракать, но Эовин отказалась, попросив привести конунга. Эомер пришел почти сразу, еще не вполне проснувшийся – сестра встретила его, сидя у окна, спокойная и бледная, как изваяние: рука, сразившая короля назгулов, как на беду ныла всю ночь. — Я решила, и не хочу мучить тебя до вечера. Сон мгновенно сошел с государя, он подошел к сестре и присел перед ней на колено, ожидая ответа. — Я принимаю предложение князя. Пусть тебя ничто не мучит, я хорошо подумала обо всем. Эомер сдержанно кивнул, краем губ улыбнулся девушке и поцеловал ее в лоб. — Я уверен, он выбрал достойного человека. — Мне это безразлично, - чересчур холодно отозвалась царевна, поворачивая голову к окну, навстречу первым солнечным лучам, - Лишь бы не урод был.***
- Да что же такое, почему так зудит! Берегонд тяжко вздохнул, глядя на то, как князь поминутно дергает воротник туники, нервно расцарапывая шею в приступе фантомной чесотки. Он думал о том, что потом останутся красные пятна, увидев которые друг будет нервничать еще больше. А еще о том, что такой дорогой лен просто не может так тревожить кожу. Стоя поодаль, пока господин готовился к выезду, и замечая в суровом и отважном воине теперь взволнованного жениха, Берегонд украдкой улыбался этому зрелищу - он-то давно все это прошел. Вот уже неделю никто в замке не знал покоя, а нынешним утром прислуга и вовсе посходила с ума, проверяя последние приготовления. Свадьбу, конечно, сперва отпразднуют в Городе Королей, а через неделю, когда молодые вернутся, небольшое празднество устроят и в Итилии, но подданные заранее старались привести все в порядок, чтоб не заставлять господина перед отъездом нервничать еще больше. Обход, однако, совершал Берегонд, по просьбе князя, так как последнему казалось, что он ничего не успевает. Теперь же дело оставалось за малым - вытолкать жениха за порог дома и усадить на лошадь, пока он не вспомнил, что что-нибудь забыл. - Кроме жуткой чесотки, господин, вас больше ничего не беспокоит? - скучающе пробубнил страж, которому уже поднадоело переминаться с ноги на ногу. - Беспокоит, - нервно отозвался князь, отстегивая тяжелый плащ, - одна язва. Хорошо, возьмем тот, что полегче, - обратился он к слуге, передав плащ ему в руки, а после повернулся к другу. - Хорош, хоть сейчас под венец, - не удержался мужчина, оглядев господина, - Что, теперь готов? - Готов, - буркнул гондорец, недовольно глядя на друга - неужели он не понимает, насколько это важно? Да не только для него, для всего королевства! - Хорошо. Переодевайся теперь в дорожную одежду, да сразу при мне, а не то уйду, а потом не найду тебя во всем дворце. Чего доброго, еще спрячешься где-нибудь. При всех стараниях несчастного Берегонда, выйти к лошадям, которых запрягли заранее, удалось только после рассвета, и уж только потом свита князя во главе с ним самим двинулась в путь. Впереди - дорога длинною в день, переправа через реку, а затем встреча с государем и невестой... - Хоть бы только все хорошо прошло... - прошептал страж, глядя, как помрачнело лицо его друга, когда они выехали за ворота. Эовин в то утро солгала брату. Ей было не все равно. Спустя неделю после отъезда, три дня, которые процессия добиралась до Минас-Тирита, царевна почти не спала. Ей снился государь, вручающий ее ангмарскому королю, мерзкие создания, окружающие ее, брат, раз за разом погибающий на свадьбе, или жених, такой суровый и грозный, с которым страшно было даже сидеть рядом. Она просыпалась в холодном поту, во мраке ночи, всякий раз готовая идти к брату в палатку и слезно просить его вернуться обратно, домой, но всякий раз смиряла себя и пыталась заснуть снова, а если не получалось, то ожидала рассвета, и ей становилось легче под ласковыми лучами восходящего солнца. К кому же она едет? Имя, которое сообщил брат, многого не дало, лишь напомнило созвучное, которым называли героя из южных земель, что погиб смертью храбрых. Утешала она себя мыслями о том, что Арагорн, действительно, не мог отдать ее в жены плохому человеку. Однако, утешений этих надолго не хватало, кошмары от беспрестанного волнения возвращались каждую ночь и терзали ее страшными образами чудовищ. Только один раз ее посетило светлое видение, будто она вновь стоит в саду Палат Врачевания, и восток впереди нее светел и чист. Кто-то бережно сжимал ее ладонь, и когда она подняла голову, столкнулась с ласковым взглядом светло - серых глаз. Видение растаяло как туманная дымка, с наступлением утра, но этот взгляд она крепко запомнила. К концу третьего дня, уже подъезжая к городу, они вступили на Пеленнорские поля, и дева наконец поняла, почему ей было так тревожно по пути. Это место разбередило ужасные воспоминания. Она смотрела на широкую равнину и видела Крылатую Тварь, Ангмарского Короля верхом на ней, заново вспоминала любимого дядю, пришедшего сюда на смерть, и ей чудился мерзостный смрад гнили, объявший ее, когда она стояла перед Назгулом. Эовин побледнела, руку ее скрутила жуткая боль, на глаза выступили слезы, но на предложение встревоженного брата устроить небольшой привал, она постаралась скрыть ужас в своих глазах и улыбнуться, попросив Эомера поскорее миновать это место. Город встретил их радостными возгласами и смехом горожан, звоном колоколов и серебряных труб. Люди обступали колонну гостей, приветствуя их на всех ярусах крепости, бросали цветы к ногам коней, а маленькие детишки протягивали их царевне, так что, когда они добрались до высшего, седьмого яруса, в руках у нее был целый букет свежих полевых цветов. Сердце Эовин потеплело, когда она увидела эту искреннюю радость народа, улыбка осветила ее бледное лицо, и она решила, что дурным людям здесь не было места. Когда процессия подъехала к Белому Древу, стражи Башни услужливо предложили ей помочь спуститься, хотя и понимали, что для нее это прозвучит странно. Тем не менее, она приняла их помощь, и, когда спустилась, увидела, что горожане расступились перед ней и братом, открывая дорогу к Цитадели. Уже издалека царевна видела силуэт короля, чуть колеблющийся в полуденном мареве, который возвышался надо всеми. Рядом с ним стоял мужчина, почти такой же высокий, как сам Арагорн. Подходя ближе, она нашла, что этот мужчина, который и был женихом, и король схожи смолью волос и серебром глаз, но первый казался моложе, взгляд его был светлее, и мягче выглядели черты красивого лица. Он смотрел на нее и теплая улыбка лежала на его губах, и на душе у Эовин сделалось спокойно. Она как будто узнавала его, но никак не могла вспомнить. Рядом с Фарамиром, шага два назад, стояли два стража: первый, что постарше, должен был быть ровесником своему господину, а другой едва дорос до первого пушка, зато вид у него был такой серьезный, что казалось, он должен был после этого короткого приветствия сопровождать короля в поход, никак не меньше; Эовин некогда было замечать черты сходства этих двух людей, и уж конечно она не знала, что это - начальник стражи князя, а другой - его сын, у которого от гордости сияло все лицо. Посмотрев один раз, она тут же забыла о них, снова устремив взгляд на жениха. Он был одет во все белое, только безрукавная туника, на которой выделялся серебром герб княжества, и плащ привлекали взгляд синевой небес, а темную голову объял тонкий серебряный венец, украшенный россыпью белых как звезды алмазов. Она была ему под стать: легкое белое платье с длинными рукавами, по краям расшитое тонкой золотой нитью, волочилось за ней недлинным шлейфом, плечи украшала темно - синяя мантия с вышитыми на ней серебристыми звездами, которую когда-то подарил ей Наместник; деве приятно было вспомнить того доброго человека, и его подарок она решила взять с собой, надев, несмотря на поднимавшуюся жару. На груди сияло ожерелье, что прислали ей в качестве свадебного дара, а светлое чело украсил венец из темного золота. Брат и сестра поднялись к государю и поклонились ему. Тогда Арагорн выступил вперед и принял ладонь девушки которую передал ему Эомер. Царевна могла поклясться, что король вздрогнул, коснувшись ее холодной руки. - Сегодня в Городе великая радость, - громовым голосом провозгласил государь, - Прекрасная царевна Эовин, дочь Эомунда приехала в Минас-Тирит, чтобы осветить его своей красотой... И принять предложение Фарамира, Наместника Гондора и князя Итилиэнского. Эовин внутренне содрогнулась и посмотрела на жениха - тот снова улыбнулся ей и украдкой кивнул, пока говорил Арагорн. Губы царевны дрогнули когда она попыталась улыбнуться в ответ, и дева ощутила, как вспыхнули ее скулы. Вот почему он казался ей знакомым! Как же она могла его позабыть?! -... И сегодня я с радостью соединю ваши руки. Элессар подвел их друг к другу и вложил маленькую руку роханки в смуглую ладонь князя. Когда наместник сжал ее пальцы, она почувствовала, что кожа покрылась мурашками от внезапного тепла. Они стояли друг напротив друга, и, казалось, воплощали собой светлый день, осиянный золотым солнцем, и темную ночь, освещенную луной и звездами. Князь поднес ее руку к губам и поцеловал, и тут же толпа взорвалась радостными возгласами, люди хлопали в ладоши и смеялись, отовсюду слышались благословения. Она посмотрела на радостного брата, затем на короля, и увидев его добрую улыбку поняла, что не может на него сердиться. Он взаправду хотел для нее счастья. Эовин снова оглядела толпу, возвела глаза к далеким горам, затем к чистой небесной выси и с облегчением, даже некой радостью подумала, что все уже позади. И только когда они вошли во дворец, проходя в зал для пиршества, царевна с внезапным ужасом поняла, что с наступлением ночи их неминуемо отведут в покои и оставят наедине...***
После всех надлежащих церемоний началось пиршество, не стихавшее до самого утра. Эовин никогда не видела такого количества людей, даже на праздниках, которые устраивал дядя в златоверхом Медусельде. Отовсюду звучали оживленные, веселые голоса, наполняя собой спертый, плотный воздух, играла музыка, порой возвышались над всеобщим шумом сладкие голоса юных певцов. Громче всех себя вели прибывшие с ней и братом рохиррим, а рядом с ними оживали и гондорские мужи, веселее и охотнее обмениваясь шутками и все сильнее краснея от вина. Однако, ее жених среди всех казался самым спокойным: он почти не трогал кубок с вином, смеялся редко и негромко, больше наблюдая за всем со спокойной улыбкой, обмениваясь порой словами с королем и - девушка знала наверняка, - изредка поглядывал на невесту. Он, может быть, был бы и рад заговорить с ней, но не знал о чем, да и можно ли что услышать среди такого шума? Однако, вечер приближался, в узкие высокие окна проникал свет закатного солнца, окрашивая белокаменную залу в огненно - рыжий цвет, и царевна... Вернее, теперь уже княгиня, подумала, как сейчас, должно быть, прекрасны пылающие огнем снежные вершины гор, а еще прекраснее - златоверхий Медусельд, который остался далеко, и неизвестно когда еще придется полюбоваться на него... Пылающее солнце скрылось на западе, закат уступил место сгущающимся сумеркам, и к тому времени Эовин уже сидела как на иголках. Она сама понимала, как неуместен и глуп этот трепет, но ничего не могла с собой поделать. Тогда наконец Арагорн встал и объявил, что молодых стоит теперь предоставить самим себе, и под всеобщие пожелания счастья их увели наверх, провожая к покоям. Фарамир, однако же, оставил ее на полпути и, пообещав вскоре вернуться, удалился. Эовин довели до покоев и скоро она осталась одна. Комната была богато убрана, шелковые занавески шевелил ласковый, прохладный ветерок, а возле стен громоздились свертки со свадебными подарками. Княгиня равнодушно оглядела все дары и подумала только о том, что понадобится еще лишняя повозка, чтобы увезти это домой.. Как странно теперь звучало это слово. Она сняла с себя украшения, мантию, кликнула служанок, чтобы ее проводили в купальни, а когда вернулась, свежая, чистая, почти счастливая, в одной длинной ночной рубашке, было уже совсем темно, только с улицы лился свет ночных фонарей, скупо проникающий в покои. Она не сразу заметила присутствие Фарамира, а когда в неясном свете различила чернеющий высокий силуэт, то вздрогнула от неожиданности. Князь не торопился обернуться к ней, стоя у окна и как будто что-то разглядывая в полутьме. Эовин стояла в нерешительности, недоумевая, почему он не подойдет к ней, не обнимет, не начнет целовать... Конечно, такие мысли заставили ее покрыться мурашками, но молчание только добавляло страху. Тут вдруг со стороны улицы что-то громко взорвалось, ослепительный свет на мгновение наполнил комнату и тут же погас. За это мгновение девушка успела отпрянуть, все ее расслабленное тело разом напряглось, несчастное предплечье отозвалась болью, но дева была слишком напугана - сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Только тогда мужчина наконец обернулся, его тихий смех почти потонул в восторженных криках толпы где-то внизу. - Идите сюда, госпожа, - подозвал наместник, и тут же громкий взрыв повторился, свет теперь был красным, и проявившееся в нем лицо мужа показалось ей жутким. И все же, преодолев страх, княгиня медленно и нерешительно подошла ближе и скоро дотронулась до протянутой руки гондорца - она была все такой же теплой. Встав рядом, Эовин увидела из окна, что на площади перед дворцом собралась толпа народа, и все люди разом испустили восторженный вопль, когда откуда-то из центра вновь вырвался сноп искр, на сей раз зеленого цвета. Княгиня не спешила разделить всеобщую радость, прикрыв глаза от яркого света, и чуть сильнее, чем хотелось бы стиснув широкую ладонь. Фарамир улыбнулся и сжал ее руку в ответ. Дева внезапно поняла, насколько слабой выглядит, внутренне подобралась и покосилась на князя: он теперь был одет в тонкую ночную рубаху, а штаны переменились на легкие, и венца, который тускло мерцал бы в неверном свете на нем не было. - Это фейерверк, - все так же негромко проговорил мужчина, надеясь, что жена не решит, что он счел ее глупой, - Когда к нам в город приезжал Гендальф... Но мы звали его Митрандиром, так вот, когда он приезжал в Минас-Тирит, он всегда привозил с собой разноцветные свертки с порохом, которые называл фейерверками. Ребенком я очень любил на них смотреть, да и когда вырос - всегда радовался. Эти тоже красивые, но совсем не те, которые делал маг. Он превращал простые искры в диковинных зверей, необыкновенные цветы... Госпожа, ты дрожишь потому, что тебе холодно, или потому, что боишься меня? Эовин пыталась представить себе огненных животных и совершенно не заметила легкой дрожи в теле, а потому вопрос мужа смутил ее. - Почему я должна бояться тебя, мой господин? - неуверенно отозвалась девушка, зябко поежившись, - Я замерзла. Тогда Фарамир вдруг повернулся и, приобняв княгиню за плечи, развернул к себе. На улице снова взорвался фейерверк и девушка снова вздрогнула, глядя на открывшееся в недолгом свете лицо. - Я, конечно, сейчас укрою тебя, милая Эовин, но хочу, чтоб ты знала - я тоже волнуюсь. Я видел твои глаза, и не очень много в них было радости; ты не меня хотела видеть сегодня здесь, я это знаю. Мы с тобой почти не знакомы, я понимаю, и для меня это тоже дико - разделить ложе с девушкой, которую я едва знаю, которая едва знает меня... Ты очень нравишься мне, дорогая, и я не могу тебя так обидеть. Знай, что я не потревожу тебя непрошеной лаской, пока ты не захочешь этого сама. Нам обоим нужно привыкнуть друг к другу... Но я прошу тебя не злоупотреблять моим словом - все же, я хочу однажды взять на руки сына, или дочку. Возможно, не раз. Только теперь Эовин поняла, почему Арагорн захотел выдать ее именно за этого человека, и поняла, что более счастливого брака по расчету просто не могло бы быть. Сперва она не поверила своим ушам, а затем на нее накатило такое облегчение, что она едва не упала ему в объятия. Этот человек, такой добрый, такой спокойный, он смотрел на нее, прекрасно понимая, что потакает женщине, и терпеливо ждал ответа. Эовин приоткрыла рот, желая сказать: «спасибо», или «обязательно возьмешь, и сына, и дочь!», но смогла только выдавить: - Ты... Расскажешь мне про мага, господин? Я едва знала его... Ее взгляд подернулся пеленой, когда он улыбнулся так, что сощурились светлые глаза и повел ее к кровати. Эовин сама легла поближе, и ощутив прикосновение руки к плечу, не пожелала ее отстранить. Взрывы за окном повторялись, но княгиня вздрагивала все реже, постепенно забывая о них, внимая только мягкому, тихому, глубокому голосу Фарамира, который рассказывал ей о Сером Страннике то хмуро, то вдруг негромко засмеясь. Девушка честно пыталась слушать, но скоро долгожданный блаженный сон начал смыкать ее веки, и она заснула, думая о том, что точно сможет полюбить князя, и не была уверена, приснилось ли ей ласковое, теплое прикосновение к ее лбу.***
Неделя летела быстро, и дальнейшая жизнь казалась Эовин все менее безрадостной. Князь водил ее гулять по городу, рассказывал о том, как провел детство в Белой Крепости, а она ему о том, какой была ее жизнь в Эдорасе. Роханка рассказывала, как хотела стать полководцем, вести в бой войска, даже погибнуть так, чтоб об этом слагали песни, и не видела в его глазах презрения к таким мечтам жены. Они нашли друг в друге понимание своего горя, когда говорили о погибших родных, вновь посетили Палаты Врачевания и долго гуляли по здешним садам, наслаждаясь легким чувством радости, поселившемся в их сердцах, вдыхая сладостные ароматы распустившихся бутонов душистых цветов. - В Итилиэне тоже есть сады, - сказал тогда Фарамир, переменяя дорогой венец на венок, сплетенный женской рукой, - Они не уступят этим красотой, вот увидишь. А когда увидишь, скажешь, что они ужасны, и сама наведешь там красоту. Наместник держал слово, был с ней добр и ласков, но никогда не преступал заветной черты. Они порой вели себя как влюбленные дети, не смея лишний раз потревожить прикосновением, или напротив, подолгу держась за руки, молча лежа в объятиях друг друга. Спокойная жизнь, казалось, была им по душе, и супруги быстро поняли, что им не скучно вдвоем... Но только не наоборот. Спустя неделю они наконец прибыли в свое княжество, где снова было устроено празднество, но, конечно, не столь пышное, как в столице королевства. После этого праздника им пришлось реже видеться, так как князь должен был приступить к своим обязанностям, и только тогда они осознали, насколько успели привыкнуть друг к другу. Фарамиру все труднее было выслушивать нудные доклады, тогда как раньше он всегда был к ним внимателен, а Эовин все меньше нравились прогулки по улицам со своими служанками, которые имели дурную привычку болтать без умолку. Княгиня стала реже посещать город, больше работая в саду, который действительно теперь преображался под ее руками. Она тосковала по верховой езде, и хотя в Эмин Арнен были прекрасные лошади, она редко объезжала их и уж тем более не задерживалась в конюшне, не желая, чтоб потом говорили, будто у князя жена возится в грязи как простая служанка. Тоска понемногу снедала ее, но мужу об этом она говорить не смела, ибо у него было слишком много забот, и новая заставила бы его испытывать вину. Она знала, насколько он утомлен, и никогда не позволяла себе жаловаться, слишком уважая его... И, возможно, любя. Эовин как и прежде замечала его ласковые взгляды, была рада редким разговорам и понимала, что Фарамир успел полюбить ее, но не была уверена в своих чувствах. Княгиня раздражалась своей неуверенностью и не могла ничего поделать, пока, наконец, не решилась поговорить с ним. Это решение пришло поздним вечером, когда она уже засыпала после многотрудного дня, надеясь как следует выспаться. Уже под утро, перед самым пробуждением ей снился сон: она вместе с Фарамиром скакала верхом по полям Рохана, наслаждаясь ветром, бьющим в лицо, горячим летним солнцем и чистыми, небывало синими небесами. Они ехали порознь, отдаляясь друг от друга, но девушка отчетливо видела его счастливое, оживленное лицо, которое застилали черные как уголь волосы, стоило князю повернуть голову к ней. Они ехали так быстро, а ветер дул так сильно что, казалось, копыта лошадей вот - вот перестанут касаться земли, и они улетят в небесную высь - к горячему солнцу и мерцающим звездам... Но внезапно что-то произошло, летящий в лицо ветер наполнился пылью, из свежего превратился в удушливый. Роханка повернула голову к мужчине и увидела, что он тоже смотрит на нее, но радости как небывало - он стремительно бледнел, глаза его затухали, а красивое лицо внезапно исказила мука. Эовин опустила взгляд ниже и ужас сковал ее сердце - из груди гондорца торчала большая черная стрела, пятно крови быстро расползалось по одежде, пропитывая ее насквозь. Княгиня в ужасе закричала, но голоса у нее не было. Она пыталась погнать лошадь к коню Фарамира, но чем ближе она подъезжала, тем дальше оказывался скакун. Девушка увидела, что князь выпускает поводья из ослабших рук и тело его медленно сползает с седла... Эовин испустила отчаянный вопль, но так его и не услышала, когда тело князя упало на землю лицом вниз. Роханка залилась слезами, но не могла остановить лошадь, которая мчалась с ужасающей быстротой - она успела лишь увидеть, как стрела прошла насквозь. Княгиня проснулась с криком, и была необычайно рада тому, что муж уже успел покинуть постель, чтоб посетить купальни. В то утро им удалось позавтракать вместе на веранде, открывавшуюся бездверными арками у правой стены прямо в сады, и Эовин уже была готова попросить выслушать ее, когда вдруг так не вовремя вошел Берегонд. Стоило большого труда не выглядеть обиженным ребенком и не следить взглядом за взволнованным и смущенным стражем. Когда он пересек помещение и учтиво поклонился, возле правой руки князя лег небольшой свиток,который, судя по всему, прибыл только сейчас - начальник стражи раскраснелся и часто дышал от быстрого бега. Одно мгновение он подался вперед, как будто желая сказать князю что-то на ухо, но вовремя вспомнив про его супругу, сдержался и скрыл неловкое движение повторным поклоном и поспешил выйти. Эовин была более чем уверена в том, что Берегонд подал ее мужу какой-то особый знак, который мог отличить только он, и остался ожидать за дверью. Фарамир успел только коротко кивнуть другу и тут же развернул свиток. Содержимое было ей неизвестно, но они сидели достаточно близко, и девушка заметила, как дрогнули его пальцы, сильнее сжимаясь на желтоватой бумаге. - Прости меня, моя дорогая, - наконец проговорил он чужим голосом, - я тебя оставлю. Мужчина поднялся из-за стола и наградил жену ласковым поцелуем в лоб. Она, кивнув, промолчала и успела только утешающе прикоснуться к его запястью, прежде чем он широкими - слишком широкими, - шагами направился к двери, из которой вышел страж. В любой другой раз она обиделась бы на супруга, если бы только не понимала, что действительно случилось что-то серьезное.***
Ближе к обеду, после плодотворной работы в саду тревога почти отпустила ее. Не обязательно же беде случиться именно у них, быть может, это написал Арагорн или его родственник из Дол-Амрота, а Фарамир любые проблемы, даже чужие, принимает близко к сердцу. К тому же, случись что-то серьезное, он непременно сообщил бы ей - в этом она была почти уверена. В ту пору уже начинали плодоносить яблони, и княгиня собрала немного спелых фруктов в корзину, чтобы украсить обеденный стол... Но когда она вышла на задний двор услышала тревожное фырканье и ржание лошадей, столь непривычное в этом месте и тем более в это время. Выпустив ношу из рук, она побежала посмотреть, что произошло, а когда завернула за угол дворца, увидела по меньшей мере дюжину лошадей, толпящихся вместе со всадниками на дворцовой площади. Она бы так и смотрела на все это широко раскрытыми глазами, ничего не понимая, если бы не услышала голос Фарамира - ее муж стоял у подножия лестницы, быстро обмениваясь словами то с одним человеком, то с другим, беспокойно расхаживая меж толпы людей и лошадей, проверяя подпруги и обмениваясь короткими шутками со своими людьми. Эовин разом охватили страх и возмущение - как он мог не предупредить ее, почему ничего не сказал?! Еще, чего доброго, уехал бы без ее ведома, не удостоив даже простым прощанием! Она позабыла обо всех приличиях, протискиваясь меж мужчинами, не обращая никакого внимания на их поклоны и удивленные взгляды, и в конце концов смогла ухватить мужа за рукав дорожной одежды. Он обернулся, и тут же на его лице отразилось удивление, точно он увидел мальчишку, неизвестно как затесавшегося меж воинов. - Эовин? Фарамир явно не ожидал увидеть такое выражение на лице княгини. Он не стал задавать вопросов, только взял за локоть и оттащил к краю площади, где было поменьше народу. - Что они здесь делают? - едва сдерживая обиду в голосе она задала вопрос, прекрасно зная ответ и сама, - Почему ты ничего не сказал мне? Ты обязан был... - Эовин, я намеревался подойти, но не хотел заранее тревожить тебя, - перебил мужчина. - Ты должен был сказать все с самого начала!.. Я еду с тобой... - Нет, - неожиданно резко отозвался он, и княгиня впервые увидела жесткий отблеск стали в его глазах, где прежде ей мстилось только серебро звезд, - Не поедешь. Эовин хотела возразить, но только ощутила, что руки в перчатках, которые обнимали ее за плечи, сжались чуть сильнее. - Слушай меня, Эовин, - Фарамир сейчас как будто стал совершенно другим человеком, которого она прежде не знала, - на Восточных землях, подвластных мне, неспокойно. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось, поэтому ты не поедешь. Останься дома и жди меня. Девушка поняла, что умоляй она его даже на коленях, он остался бы непреклонным, и бессильно опустила голову. - Я должна была сказать тебе кое-что, - наконец отозвалась роханка, поднимая на него глаза, - Но теперь скажу только когда ты вернешься. Наместник грустно улыбнулся, обнял ее, прижимая к себе, как никогда прежде, а затем отстранился, и не сказав ни слова, направился во главу отряда чтоб проверить последние приготовления. Эовин еще долго смотрела ему в след, глядя как теряется его зеленый дорожный плащ среди множества точно таких же. «Я однажды уже не поехала», - вдруг подумала княгиня, разворачиваясь и направляясь в оружейную, - «И долго сожалела об этом. Арагорн покинул меня тогда. Но ты уже не сможешь, мой господин». В оружейной, которая опустела совсем недавно, был беспорядок, оставленный воинами, в спешке разбиравшими оружие и броню, но, тем не менее, Эовин довольно быстро отыскала подходящие латы и меч по руке. Одеваться приходилось быстро, ведь войско вот - вот должно было выезжать, а еще предстояло сделать коня. Девушка почти была готова, когда крики с улицы стали раздаваться громче, оставалось только скрыть лицо шлемом, хотя это тоже был риск выдать себя - воины пока не защищали головы, ведь впереди было много лиг безопасной, разведанной дороги, а погода стояла такая, что надевать шлем было себе дороже. Тем не менее, выбора у княгини не было - подвязав волосы, она спрятала их под железную шапку, и если кто-то сейчас видел бы ее, то решил, что это отставший от воинов юнец запоздало собирается в поход. Девушка, верхом на резвой лошадке догнала отряд только на выезде из города и пристроилась сзади, чтоб ее заметили как можно меньше воинов. В самом конце ехали молодые ребята, едва доросшие до первых усов, напросившиеся в опасный поход с отцами и дядьями. На нее обернулись несколько парней, но на их вопросительные взгляды Эовин только нарочно ссутулилась и неловко пожала плечами - опоздал мол. Юноши не стали выяснять, что к чему, и спрашивать, кто его отец, которого мальчишка, судя по всему, крепко ослушался, если его подождать не велели. У княгини отлегло от сердца, но вместе с тем она ощущала то самое чувство полузабытой радости, когда делаешь что-то наперекор. Эта ее шалость могла дорогого стоить ей самой, и Фарамиру в том числе – гондорцы не жаловали женщин в своем войске, как, впрочем, и рохиррим. В тот раз ей удалось не выдать себя еще и потому, что войско было большое, а сейчас здесь едва была сотня человек - если нужна будет поддержка, в Итилиэн отправят гонца или птицу... Что она будет делать, если как-нибудь мелькнет светлая голова, если не вовремя снимет с лица жаркий шлем? Если в войске все знали друг друга на перечет, все было хуже вдвойне - начнут спрашивать, что это за малый такой, и разгадают, что княгиня поехала за мужем. Но вот о чем она не успела подумать, так это о том, что ее скоро хватятся в замке. Тогда все точно раскроется. Как тогда посмотреть в глаза мужу? Не послушала, обманула... Да еще перед всем войском опозорила - скажут, князь свою жену в узде держать не может... Роханка ощутила, как ладони в грубых перчатках покрылись холодным потом. Да, она не успела ни о чем подумать. Что же ее тогда погнало? Эовин не успела подумать об этом, как перед глазами снова встало видение из сна и Фарамир, раз за разом валящийся с коня... Теперь она не могла внятно вспомнить кошмар и ей казалось, что он падал не в траву, а в черную жижу, которая поглощала бездвижное тело, а затем ей вспомнилась Крылатая Тварь и девушка вздрогнув, резко мотнула головой - если она когда-то одолела короля Назгулов, то убережет уж как-нибудь своего доброго господина. Другое дело - остаться в живых самой. А если останется, то Фарамир точно простит ее. Княгиня вдруг увидела перед собой суровый взгляд серых, как речной лед, глаз и смутилась - должен простить.***
Привал устроили лишь тогда, когда солнце зашло за горы и наступили сумерки. Лагерь разбивали быстро: ставили палатки, собирали сушняк для костров. Все это время Эовин украдкой наблюдала за князем - он выглядел серьезным и усталым, как обыкновенно выглядят правители, поминутно отвечал подходившим к нему товарищам, а затем, когда был расставлен главный шатер, и вокруг господина собрался десяток человек, все они скрылись внутри - наверняка для того, чтобы свериться с картой и обсудить дальнейший путь. Эовин назвавшись Дернхельмом, попросилась в первую же ночь стоять в дозоре - ей бы все равно не удалось уснуть в эту ночь, несмотря на трудный путь, все тревоги и волнения, да к тому же если полетит птица со срочным извещением о пропаже княгини, ее можно будет подстрелить. А посланника уверить, что все будет передано господину. Но удача была на удивление благосклонна к ней - за все это время их не настигли вестники. Уже когда ночное небо покрылось узорами созвездий, а большая часть войска отправилась спать по палаткам, наместник и его люди наконец вышли из шатра о чем-то оживленно переговариваясь, но их суровые лица теперь немного посветлели при мысли о долгожданном ужине и скором отдыхе - кто-то даже посмеивался. Эовин расположилась недалеко от княжеского шатра, возле палатки, стоявшей близко к костру, куда направлялись мужчины. Девушка внутренне напряглись, увидев мужа впереди, что-то говорившего своему другу, но мальчишку Дернхельма в тени палатки, за освещенным костром кругом, никто не заметил. Стоило ей выдохнуть с облегчением, как вдруг какой-то юнец вырвался из палатки и бросился к одному из мужчин, остановившемуся чуть поодаль от остальных. Мальчишка стал что-то оживленно тараторить воину, в котором она скоро признала Берегонда. Начальник стражи вдруг поднял на нее глаза со странной полуулыбкой, выслушивая болтовню юнца, затем кивнул ему и решительно направился к роханке. Эовин ощутила, как на затылке зашевелились волосы - неужто этот малый ее видел и признал?.. Она встала, поклонилась стражу как подобает, когда он подошел и уже приготовилась к худшему. - Как тебя зовут, парень? - обратился Берегонд. - Дернхельм, господин, - робко отозвалась Эовин, уповая на то, что шлем скроет лицо надежно. - Ты ведь в дозоре сегодня, Дернхельм? Возьмешь мальца? Очень уж рвется удаль показать, - он кивнул на мальчишку, который так и остался стоять на месте, встревоженно наблюдая. Эовин узнала юного Бергила и мысленно взвыла - вот уж приставил! Но вслух сказала совершенно другое: - Конечно возьму, господин. Вдвоем оно легче будет. Берегонд кивнул, улыбнувшись, подозвал жестом мальчика и, похлопав сына по плечу и пожелав удачи, направился к костру, где его друзья уже разделяли пищу. Бергил робко устроился чуть поодаль Дернхельма, изредка поглядывая на своего товарища. - Ты тоже первый раз в поход идешь? - наконец пробормотал мальчишка, осторожно, словно пробуя почву под ногами. Эовин в ответ лишь кивнула, боясь выдать себя и сделала вид, что ей интересно наблюдать за воинами у костра. - А почему шлем не снимешь? - чуть смелее подал голос юнец. Княгиня устало вздохнула - на нее за день косо смотрели многие, но не спрашивал пока никто - небось решили, что парень хочет казаться себе самому рыцарем из древних легенд. - Лицом не вышел, - буркнула она, про себя удивившись, насколько точно смогла изобразить мужской голос. Бергил все понял и притих, точно так же устремляя взгляд к костру - там воины уже успели разговориться и теперь весело смеялись, перебрасываясь шутками. Даже князь улыбался, и улыбка эта была совсем другой, нежели та, которую привыкла видеть девушка. Она вдруг ощутила острый укол зависти и раздосадованно поджала губы - с ней он вел себя совсем по-другому, не был так открыт, как со своими друзьями, а когда он звонко засмеялся в ответ на чью-то шутку, Эовин и вовсе отвернулась, почувствовав, как в глазах защипало от обиды. Но на что было обижаться? Здесь он был военачальником, среди верных воинов и товарищей, проверенных годами друзей. А она - навязанная государем жена, пусть он и полюбил ее. Обижаться было глупо. Но она все равно ощущала жгучую ревность. Настолько неприятную, что захотелось что-нибудь пнуть со всей дури. - Фарамир, ты будешь петь, или нет? - над общим шумом вдруг возвысился чей-то грубоватый голос. Воины тут же одобрительно загудели, кто-то положил ладонь мужчине на плечо и княгиня не без удивления поняла, что до этой ночи не знала мужа. Точнее, другую его сторону. Наместник не стал отказываться, только опустил глаза, задумчиво улыбаясь. - Лютня не при мне, Маблунг, - негромко отозвался князь. - Зато при мне, - весело отозвался названный Маблунг, в доказательство ударив по натянутым струнам. Все в кругу засмеялись, но в миг притихли, когда инструмент оказался в руках Фарамира. Гондорец примерился к струнам, пару раз опробовал их на звук, и затем ловкие длинные пальцы уже не останавливались, выводя, точно дымный узор, красивую мелодию, которая то возвышалась чистым звоном, то опадала, и так она брала за душу, что на глаза волей-неволей наворачивались слезы - такую музыку сочиняют лишь для легенд, а князь знал много подобных песен. Когда Фарамир запел, внутри у княгини что-то екнуло, и не осталось больше ничего для нее кроме чистого, глубокого голоса. «Добрый щит со мной, и меч мой востер, Для чего я покинул родимый дом? Дорога длинна и враг мой хитер, Я ушел любоваться закатным костром. Я ушел добывать себе славу на север Моя кровь горяча, я биться готов, След мой запомнит соцветие клевера И я не забуду приюта лесов. Догорает в закате небес синева, Тихо шепчутся травы о бедах чужих Может, завтра пройти средь них мне судьба, А быть может, остаться средь них». В ту ночь они спели еще много песен - и сам князь, и его друзья - но эта запала роханке в душу. Уже почти на рассвете, когда порозовели острые пики дальних гор и наступили предрассветные сумерки, она должна была идти в обход второй раз. Эовин заботливо укутала беспечно заснувшего мальчика в свой плащ и направилась к дальней границе лагеря. Там, где кончались палатки, следовал спуск в широкие, просторные луга, сколько взгляда хватало. Девушка позволила себе пару минут постоять на взгорье, глядя в даль, наслаждаясь легким холодным ветерком, прилетевшим с севера, чтоб нагреться здесь и улететь дальше. После бессонной ночи все вдруг стало для нее чистым и понятным, и она, ощутив такой покой, какой никогда не подарят каменные стены дворцов, негромко пропела последние строки песни: «Догорает в закате небес синева, Тихо шепчутся травы о бедах чужих Может завтра пройти средь них мне судьба, А быть может, остаться средь них».***
Рано утром войско вновь двинулось в путь. Эовин практически не спала этой ночью и порой клевала носом - благо, в хвосте этого никто видел, - но всякий раз вспоминая дурной сон, из-за которого решилась ослушаться мужа, находила в себе силы ехать вперед. Чем дальше продвигалось войско, тем реже становились леса, мельчали реки, все чаще задувал холодный сухой ветер, и все меньше было радости на лицах людей. Ребята впереди порой перешептывались, так, чтобы не слышали взрослые, спорили о том, куда они идут. И многие из них, хотя и не желая полностью признавать это, сходились на том, что они должны подъехать к месту, где когда-то стоял Минас-Моргул. От этих мыслей внутри у княгини все опускалось, и она постепенно начинала понимать, почему Фарамир был так тверд в своем решении - он не хотел бередить ее раны и заводить в место, где все могло бы напомнить о страшном времени. Однако, пути назад не было. Скоро у нее разболелась рука, точно дурной знак, и править лошадь приходилось только одной. Ей было не привыкать - какое там, если уж выросла среди коневодов? Да еще вскоре устроили привал - очевидно, разведчики, как всегда заезжавшие вперед, принесли вести о гнезде врага и теперь князь хотел обдумать тактику. Легче ей не стало - как Роханка ни старалась не привлекать к себе внимание, но бродящий по всему лагерю, точно привидение, юнец заинтересовал одного из воинов. - Что, страшно, парень? - подойдя, спросил воин. Девушка обернулась и узнала Маблунга, который подал прошлым вечером лютню государю. Она неловко улыбнулась, надеясь, что лицо не слишком побледнело. - Немного, - признался Дернхельм. Маблунг понимающе покивал и с усмешкой хлопнул парня по плечу - от мужа не укрылось, как при этом дернулся мальчишка и каким серым сделалось его лицо. Воин посмотрел на его руку. - Ты что, ранен? Давай посмотрю. Маблунг потянулся взять девушку за руку, но та отступила на шаг. - Не стоит, я в порядке. Это терпимо, я выдержу. Мужчина нахмурился, подался вперед и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг откуда-то со стороны редкого сосняка, где они остановились, послышался полный боли вопль. Все взгляды обратились туда, и скоро из-за деревьев, пошатываясь, выбежал воин: - Засада, господин! - выкрикнул он, хватаясь за стрелу и выдирая ее из плеча - кольчуга в том месте окрасилась багровым цветом. - Мечи из ножен! - рявкнул кто-то из толпы воинов и Эовин не сразу поняла, что это был наместник. Когда она увидела его, то окончательно поняла, что полюбила - он объезжал ряды выстраивавшихся людей верхом на огромном рыжем коне, резко и громко отдавал приказы, лицо его, суровое и строгое, напоминало лики воинственных королей древности; он практически ничем не выделялся средь своих людей: он был их частью, и они - одним целым с ним. Роханка немедля запрыгнула на лошадь и встала в ряд с остальными воинами, уже не заботясь о том, что ее могут узнать и изготовилась к бою - теперь ничто не было важно, теперь она шла за своим господином. Полетели еще стрелы, там и тут стали раздаваться утробное рычание страшных тварей, и вскоре они показались сами - жалкие остатки прежнего черного воинства, но от того не менее сильные и жестокие. - За Гондор! - Фарамир издал боевой клич, воздел меч над головой и ринулся вперед, бесстрашный и свирепый, как горный ирбис. - За Гондор! - отозвались эхом воины, и от этого страшного вопля множества голосов зазвенело в ушах. Войско ринулось следом за князем, и Эовин была в их числе. Она размахивала мечом, отбиваясь от врагов, совершенно забыла про боль, некогда терзавшую ее, и вновь наслаждалась почти позабытым пылом битвы. Время будто остановилось, не осталось ничего кроме этого мига и крика, стоявшего в ушах – «За Гондор!»... Возле лица Эовин просвистела стрела и она пробудилась, вспомнив, для чего была здесь. Отыскав в толпе гондорцев и орков маячившую впереди рыжую лошадь, княгиня ринулась туда - нужно было быть там, с ним. Она поравнялась с князем и билась на расстоянии каких-то пяти шагов от него, когда вдруг завидела впереди уродливого орочьего лучника, целившего в ее господина. - Спереди! - что было силы выкрикнула роханка. Фарамир внял этому крику и вовремя успел увести коня в сторону - стрела пролетела мимо и допела свою страшную песню, вонзившись в горло темной твари. Она радостно улыбнулась, обернувшись на мужа, и увидев его, поняла, что выдала себя. Это, впрочем, было уже не важно, но вдруг странное выражение его лица исказилось, когда мужчина что-то отчаянно завопил. Эовин не услышала, что – нечто тяжелое и твердое страшным ударом смазало по ее плечу и вышибло из седла. Девушка упала на землю и протяжно застонала, не понимая, где она и что произошло - боль заполнила все ее существо. Она даже не успела подумать о том, что с Фарамиром теперь все будет хорошо, прежде чем ее веки сомкнулись.***
В прохладной палатке гулял утренний ветерок, а солнце светило мягко, проникая сквозь бежевую ткань. Внутри было просторно, пахло свежестью растертой княженицы, прозванной ацеласом, и другими целебными травами. Просыпаясь после долгого сна, Эовин подумала, что давно не чувствовала себя так хорошо и не ощущала такой легкости. Походная постель, на которой она спала, была жесткой, потому что ее расстелили на земле, но ей она показалась куда удобнее, чем дворцовые перины. Роханке захотелось вдохнуть поглубже душистый аромат, но тут грудь пронзила боль чуть ниже плеча и она сдавленно охнула, прижимая левую руку к тому месту, где под чистыми тугими повязками расплылся огромный, иссиня-черный синяк. Через несколько мгновений в палатке на миг стало светлее, и почти тут же рядом с ней опустился Фарамир. Она сонно посмотрела на него, смущенно улыбнувшись, вспоминая все, что произошло. Князь тоже улыбался, мягко и спокойно, но роханка видела, что глаза его припухли и покраснели, а в уголках еще виднелась влага - словно и не было этого свирепого воина, который вел своих людей в бой. Она не успела заметить, что он, подходя, чуть прихрамывал на правую ногу, и уж конечно не знала, что спину, скрытую рубахой, туго перетянули повязки. Но все же, он был жив, был рядом. - Ты спала три дня, - вдруг сказал мужчина, сжимая теплой рукой тонкие белые пальцы. Княгиня удивилась - ей казалось, что все случилось только вчера, но спорить она не стала. - Ты не станешь сердиться, даже для вида? - спросила роханка, прищурив глаза, - Не пристыдишь при всех, не накажешь? - Ты дразнишь меня? Дразни себе. Что толку сердиться? Я ведь с самого начала знал, что мне не удержать тебя. Я брал в жены женщину, а не диковинную птичку из дальних краев для потехи, и не стану запирать ее в клетке, милая Эовин, да и не удержать тебя никакими оковами. Только скажи мне - ты всегда стремишься погибнуть за своих предводителей? Роханка не ответила, молча глядя на князя, улыбаясь широко и счастливо, ощущая тепло ладони. Она потянулась рукой к его лицу, погладила пальцами загорелую щеку, впервые без всякого страха, без робости. Ее светлые глаза вскоре затуманились влагой - больше нечего было пожелать, и прежние страхи и сомнения покинули измученную душу навсегда. Ее всегда ждал только один воин, суровый и нежный, возлюбленный господин. - Что же ты не пел при мне? Если бы я не пошла за войском вопреки твоей воле, то никогда бы не услышала твоего пения. - Услышала бы, - полногубый рот мужчины растянулся в полуулыбку, серые глаза насмешливо прищурились, - Я буду петь тебе так часто, как ты захочешь. А взамен хочу, чтоб ты пообещала беречься впредь. Лицо князя вдруг стало серьезным, когда он склонился к Эовин, бережно убирая золотые волосы с ее красивого лица. - Ты - моя жизнь. Эовин дала волю чувствам, когда Фарамир бережно приподнял ее, прижимая к себе, утешая ласковым поглаживанием, как маленькую девочку - слезы не казались ей постыдными, от них становилось легче, и этот миг казался блаженной бесконечностью. - Глупая пичужка, - вдруг упрекнул ее мужчина, и больше ничего не сказал. Кольцо сильных рук крепче сжалось на стройном теле, его широкая спина дрогнула только один раз, едва заметно и даже стыдливо, но роханка не услышала даже сдавленного вздоха, и не потревожила его словами утешения - все это, может, будет нужно как-нибудь потом, но не сейчас. Ей ни к чему было знать, как ожесточенно бился этот воин, у которого вновь попытались отнять самое дорогое.***
Местность после битвы вновь стала безопасной, и лагерь спокойно простоял еще неделю, пока поправлялся мальчишка Дернхельм. Воины, конечно, все знали, и снисходительно ворчали, но никто не смел упрекать князя, а некоторые даже тайком улыбались, замечая, как ободряется господин, всякий раз выходя из палатки. Когда же наконец «парень» выздоровел, а последние посланные разведчики в очередной раз доложили о том, что границы чисты, войско отправилось в долгожданный путь домой. Дернхельм ехал теперь по правую руку от господина, то оживленно переговариваясь с ним, то сосредоточенно молча, и по-прежнему не снимал с лица шлем. Гондорцы посмеивались, глядя на этот маскарад, но старательно делали вид, что этот «юнец» и вправду двоюродный племянник Фарамира, который незаметно приехал как раз в день отъезда людей из Эмин Арнена. Через несколько дней войско наконец вернулось в Итилиэн и все понемногу улеглось, хотя товарищи еще порой, шутя, спрашивали своего друга, как там здоровье его родственника.***
-..А я еще никогда... Никому не уступала в беге! - выкрикнула девушка вслед, наваливаясь на двери покоев и чуть не кубырем влетая внутрь, после того, как они наконец распахнулись. Она успела добежать до противоположной стены, когда в дверях возник раскрасневшийся мужчина, глаза которого горели задорным огоньком. - Просто тебе уступали... Как девочке, - захохотал он, когда княгиня взвизгнула от неожиданности и восторга. Почем знать, что на них обоих нашло, но после вечерней прогулки Эовин вдруг развеселилась, предложив поиграть в догонялки. Князя уговаривать не пришлось - кто из взрослых не любит почувствовать себя дитем? - но он никак не ожидал, что его сдержанная и гордая жена окажется такой прыткой. - Ну хватит, я победил - выдохнул мужчина, уперев руки в бока, - Сдавайся, ты же не полезешь под кровать... Эовин! Двое еще некоторое время дурачились, как сущие дети, пока силы окончательно не оставили их, и они вдвоем рухнули на постель, весело смеясь. За окном птицы допевали вечерние трели, а красное солнце наполовину скрылось в горных цепях; его жаркие лучи оставляли нагретую землю, постепенно уступая место прохладе сумерек. Роханка молча смотрела мужу в глаза, улыбаясь и ощущая небывалую радость в душе. - Я больше ничего не боюсь, - доверительно сообщила она, придвигаясь к мужу. Фарамир промолчал, улыбнувшись, и приподнялся на локте, заглядывая в светлое лицо. Поцелуй вышел мягким и робким, но от того не менее приятным и желанным. За ним последовал второй, настойчивей и смелее, и третий, и четвертый, и много их было еще, между ласковыми прикосновениями и жаркими вздохами... Слова любви, недосказанные прежде, не были теперь нужны, когда они, засыпая в объятиях друг друга, знали наперед все, о чем думал другой и понимали, насколько теперь неважно все остальное. Важно было только то счастье, неожиданно обрушившееся на них, и осознание того, как близко оно находилось все это время...***
После вечерней майской грозы воздух пропитался влагой и на улице посвежело. В Итилиэне давно не видели такой бури: казалось, что ветер сорвет крыши с домов и выкорчует деревья… Однако, все обошлось, и вскоре улицы снова были полны народу, довершавшего последние дела уходящего дня. На площади перед дворцом маленький мальчик сражался на деревянных мечах с юношей, лет на пятнадцать старше его. Детские игры в бои на палках совсем недавно сменились первыми тренировками, и тяжеловатая болванка была еще непривычна для слабой детской руки, но малыш честно старался, так, что на лбу уже выступила испарина и темные вьющиеся прядки слиплись от влаги. - Сильнее! Правильно, давай еще! Ну, парируй! - Бергил осторожно отражал выпады, стараясь вкладывать в удары поменьше силы и обходил мальчика кругом, то и дело подначивая его. Фарамир стоял на просторной веранде дворца и наблюдал за ними, не в силах сдержать улыбки: он очень хорошо помнил, как много-много лет назад стоял возле белого древа и точно так же пыхтел, отбиваясь от старшего брата и стараясь не отвлекаться на его веселые насмешки. Только разница в возрасте у них была поменьше. Такие воспоминания будили в князе светлую печаль, и ему верилось, что Боромир сейчас, где-то, тоже видел этот шутливый поединок и веселился, вспоминая неловкого младшего брата. Когда очередной бой был окончен и Бергил предложил мальчику передохнуть, тот резко мотнул головой и деловито направился к обозначенной черте, придерживая рукоять деревянного меча, уже спрятанного в игрушечные ножны. Он знал, что отец наблюдает и не собирался прекращать, пока не победит, или его соперник не попросит пощады. Эовин неслышно подошла к мужу со спины и обеспокоенно посмотрела в сторону, где снова началось сражение. Она, конечно, понимала, что сын должен был обучаться воинскому искусству, но материнское сердце всякий раз трепетало при мысли о том, что ее чаду могут причинить вред. Наместник знал, что жена стоит рядом и чувствовал ее беспокойство - когда гондорец обернулся, она уже смотрела на него, стараясь скрыть неуместные чувства и неловко улыбнулась, подходя ближе. - Он делает успехи, - сообщил князь, обнимая княгиню за пояс и снова переводя взгляд к месту шуточной битвы - Бергил наконец поддался и теперь делал вид, что погибает, сраженный ударом под коленку, пока мальчик ликовал, прыгая вокруг побежденного. - Ты учишь его сражениям, это правильно. Но хороший воин должен не только владеть мечом, верно? В руке Фарамира оказалась старая деревянная свирель, которая уже давно не заливалась своим сладким, печальным голосом. Мужчина улыбнулся, покачав головой и вновь обратил взгляд к бывшему месту битвы, где на земле сидел отдыхающий Бергил, пока княжеский сын вдохновенно размахивал деревянным мечом направо и налево. - Элборон! - позвал гондорец. Долго ждать не пришлось: стоило мальчику обернуться, его светлое личико озарилось улыбкой, он неловко заткнул меч в ножны и со всех ног побежал к отцу, быстро преодолев расстояние и взлетев по ступеням, бросаясь к родителю, который тут же со смехом подхватил его на руки. Он, конечно, заметил рядом матушку, и хотел бы обнять и ее, но подумал о том, что уже слишком взрослый для того, чтобы проситься к ней и ограничился смущенным кивком, не представляя, как при этом веселит княгиню. - Что, нравится драться на мечах? - негромко, словно пытаясь выведать тайну, спросил отец. - Нравится, - охотно заявил мальчик. - А хочешь, я научу тебя кое-чему другому? Фарамир протянул сыну свирель и мысленно забавлялся, глядя, как малыш вертит ее в ручках и подозрительно рассматривает. - Это свирель, музыкальный инструмент, - объяснил князь, - хочешь научиться играть на ней? - А мне понравится? - после недолгих раздумий спросил Элборон, вызвав новую улыбку на лице наместника. - О нет, сначала нет. Прежде ты намучаешься с ней, возможно, даже забросишь... Но если научишься, она запоет лучше любой птицы, даже прекраснее соловья. Так что, хочешь? Мужчина взял инструмент в одну руку и зажав пальцами несколько отверстий, обхватил его губами и не сильно дунул - звук получился простой и протяжный, но красивый, и быстро слился с пением вечерних птах, постепенно в нем угаснув. - Хочу! - твердо отозвался мальчик, нетерпеливо вынимая свирель из руки отца и жадно ее разглядывая, представляя, как сам однажды научится играть.
