глава 11
12 июля 2024 г., 12:22
Над водной гладью начало вставать солнце. Первые его лучи, беспощадные и яркие, словно коварные лазутчики, проникли сквозь шторы, нещадно слепя глаза даже через закрытые веки. Приподнявшись с кровати, постоялец каюты издал жалобный стон, проклиная в голове своей и солнце, и неплотные шторы на окнах, и все это плаванье в целом. Длинные его волосы, серебряным каскадом спадающие на плечи, за ночь спутались, засалились от сна на далеко не чистой подушке. Тело же, привычное к мягким перинам и шелковым простыням, ломило от сна на жесткой корабельной койке.
Мужчина встал, и каким был, нагим, приблизился к окну. «Альдмерис» уже давно прошёл порт Анвила и заканчивал свой путь по Эльтрическому океану. Ещё пару дней, и корабль должен будет прибыть в столицу Скайрима — Солитьюд. От одной мысли о том, что ему придётся провести много времени в этой варварской провинции, настроение портилось. Норды, эти грязные варвары, ничего не знали о горячих ваннах и прочих благ цивилизации, коими полнилась родина.
«Эта страна совершенно не предназначена для альтмеров. Не лучше б было бы оставить их в покое и дождаться, пока они самостоятельно друг друга перегрызут?» — мысли, уже вчера не давшие заснуть вовремя, лучше держать при себе. — «У них ведь там столько дикарей, болезни, распри. Человеческий век не долог, а жизнь в суровых землях и вовсе скоротечна».
Взгляд упал на письменный стол, где, сверкая личной печатью Первого Эмиссара Альдмерского Доминиона, лежало письмо, переданное курьером за несколько дней до начала плаванья.
одно из своих одну из своих зеркало, волшебное, способное перенести в прошлое. В нордских развалинах полно таких же, старых, пыльных. Но не волшебных. Нельзя возвращаться в дату своего рождения, пусть. Этого не надо. Нужна была лишь одна, 15 Руки Дождя. 157 год. Денек был омерзительный. Дождь, слякоть. Бравил вонял так, словно бы тысячи людей сдохли одновременно. Или не мылись сотню лет. Отец стоял и попрошайничал, он писал об этом. Тем, кто назвался и дал септимы, был его собственный сын. Пришлось думать, изобретать, что же такого сделать? Зачем это делать? Мы отвели его в трактир, накормили. Ничего нельзя было менять. Гениальная мысль озарила голову. Цаэваль был отправлен за отравленным яблоком, а я все зарисовал. Каждую черту лица, это его выражение, испуга и любопытства. Непонимания. Он посчитал это унижением. Пусть. В детстве он был почти такой же. Волосы, длинные, черные, грязные — стянуты в хвост. Лицо худое, острое. Когда он получил оплату и яблоко, мы с Цаэвалем пошли за ним. Нужно было увидеть её, Виеру.»
Рука затекла. Перевернув страницу, Церон облизнул пересохшие губы и снова обмакнул перо в чернильницу.
«Виера, словно бы женская копия отца. Должно быть, до своих многочисленных родов, до того, как её тело раздуло, она была первой красавицей. Высокая, с гривой черных, густых волос. Черты лица её были по своему красивы. Должно быть, раньше, она была статной, стройной, словно тростинка. Отец пошел в нее, ни капли от того, кто зачал. Какая она, Виера, теперь? Ей должно быть уже под восемьдесят. До стольки редко доживают. Тем более шлюхи.» — рука замерла в воздухе, вместе с пером. Мысли, разные мысли, снова разбежались в хаотичном порядке, путались в бессвязный клубок. Стараясь не потерять нужную ниточку, рука вновь поспешно опустилась. — «Все эти «путешествия, кто в своем уме поверил бы, что это возможно? Это нечто иное. Не то. Сокральное. За гранью понимания. Мы были и не были там одновременно. Ничего не изменили. Или так и было все предначертано? Этот поход, эта встреча, все это уже случилось тогда, больше тридцати лет? Сорока? Или все это и есть то, о чем ведали легенды связанные с Алдуином? Нескончаемый поворот колеса времени. Раз за разом, раз за разом» — встряхнув головой, Церон постарался вернуть свои мысли на места, разложить их по полочкам, — «Интересно, какой она была матерью? Отец совершенно об этом не говорит. Бала ли она доброй и заботливой? Или же лишь казалось такой, на деле ломая сознание?».
В животе раздался предательски звук, оповещающий о голоде, долгом голоде, должно быть, с самой Брумы.
«Поразительно, как это тело, слабый мешок с костями, может долго обходиться без пищи. Три? Четыре дня? Помниться, Чейдинхолл был только вчера?
Имперский город ничуть не изменился. Всё прежде — большой и каменный. Надо бы заехать туда на обратном пути. Надо бы.»
С собою толком ничего и не было. В сумке завалялся кусок черствого хлеба, яблоко, брошенное туда ещё неделю назад, и пустая склянка с остатками воды.
«Если все истолочь, да смешать с водой, вполне съедобно будет. Внутри все едино смешается».
Как весьма кстати, рядом оказался и камень, и кора, подходящая под тарелку. Всё пришлось резать, мелкими кусками бросая прямо на кору. Толочь было не удобно, все падало, норовило убежать прямиком на землю. Но вышло. Грязеподобная масса, с кусочками дерева, с трудом затолкалась в узкое горлышко бутылка. Пришлось его трясти, смешивая все то, что оказалось внутри. И нагревать.
«Из всех способностей, что могли тебе достаться, как удачно было оказаться ходячим костром»
Отвратительная консистенция, вязким, горячим комком, проскочила в горле. Горячее и плотное, это вещество смогло обмануть собою естественный процесс — голод.
«Если закрыть глаза, если не думать об этом, то и яблочный пирог можно представить».
Наконец, пора было выдвигаться. В новый путь. В Бравил. К своим корням.
«Высокочтимый Эмиссар второго ранга Ондолемар,» — гласило оно, передавая через засохшие чернила нескрываемое призрение, — «Мудрым решением Талмора принят приказ о Вашем назначении в качестве официального представителя Талмора в чрезвычайно важном штабе города Маркарт. Отныне Вы уполномочены осуществлять контроль за исполнением Конкордата Белого Золота, совершать поимку опасных лиц, угрожающих официальному соглашению Конкордата Белого Золота.
Первый Эмиссар Эленвен»
Сложно было сдержать под контролем свое недовольство. Маркарт — город камня и скудной растительности, не представлял для Ондолемара особой личной ценности, но если того желает Талмор, следует проявить сноровку. Даже если это значительно разниться с личными интересами. Накинув халат, эмиссар неспешно причесал спутанные волосы, вышел на палубу и бросил тоскливый взгляд на морскую синеву. «Море, море, море! Вокруг сплошное море, а потом будут лишь камень и метал. И тупые нордские рожи. И эта вонь…» — тело содрогнулось от отвращения к надоевшему пейзажу. В дали, у самого горизонта, виделась длинная тёмная полоса. Надвигалась буря.***
В гробовой тишине раздался глухой, полный страдания и ужаса, крик. Сон. Он уходил тяжело, мерзкими своими щупальцами цеплялся за сознание, старался утянуть обратно, в бездну ужаса и тьмы. Отголоски кошмара эхом раздавались в голове, рядом, по всюду.Отец?
Его лицо было совсем рядом, такое родное… Холодное, каменное. Это был всего лишь мертвый слепок на надгробии. Такой же, как и сотни других в склепе. Тело, при подъёме с холодного пола, словно проходило сквозь желе. С трудом и сопротивлением. Облокотившись на ближайшее надгробие, Довакин запустил руки в свои уже грязные, сальные волосы. «Все было сном. Простым страшным сном», — из груди вырвался болезненный вздох, — «спать нельзя. Нет, нет, совершенно нельзя» Мысли в голове путались, тело болело, в горле пересохло. Кошмар оставил после себя множество отпечатков. С трудом выпрямившись, Лашанс сделал шаг в перед и тут же, со стоном, рухнул на колени. Кажется, не все было сном. «Где же моя сумка? Черт с ней, заклинание! Исцеление, да, надо лишь вспомнить формулу» Школа лечения, самая простая из всех школ магии, давалась с огромным трудом. Из ладоней, вместо целебного потока, появлялись слабые искры. Все было бесполезно. Магия, требующая умиротворения и внутреннего покоя, отвергала суматошные попытки воспользоваться собой. «К Дагону все!» Силы окончательно покинули. Завалившись на бок, Довакин уставился пустым взором на барельефы соседнего надгробия: «Здесь покоиться Винсент Вальтиери» — гласила надпись. Далекие воспоминания детства, почти стертые в памяти, кусками вылезли наружу.Ты похож на маленького крысенка
И тут же сменялись на другие, в суматошном ворохе смешиваясь с мыслями. «Почему же Хелген? Что его там привлекло? Что же было в тот день?» — к горлу подступил тошнотворный ком. «Хотели казнить Ульфрика. И все? Он почувствовал соперника, но не в Буревестнике». — боль в боку вынудила перевернуться на спину. «И не во мне. Он прилетел не в Вайтран, в Хелген. Там был еще кто-то.» — Medicas adhibere manus*, — наконец, в руке появился яркий светлячок. Но боль не ушла. С трудом сев, Церон взглянул на причину своей боли — ногу, и рассмеялся. «Мурашки! Она всего лишь затекла, идиот» В боку продолжало ноюще болеть, но это уже не столь было важно. Превозмогая накатившую усталость, Довакин поднялся на ноги и громко чихнул. «Давненько тут не убирались» — старая, сухая метла, нашлась в опустевшей коморке Хранителя, — «Может, все же, Буревестник? Ученик Седобородых» — пару взмахов и вот уже с углов исчезла плотная белая паутина, — «или, быть может, Тулий? Кто же там еще был, в это день» — тяжелая, многолетняя пыль, взлетела вверх и тут же опустилась обратно. Веник тут не помощник — «Швабра — швабра — швабра… Кто же там был? Талморцы, имперцы, Братья бури… что ты еще слышал?» — мокрая тряпка тяжелым комом плюхнулась на пол.Стоило покинуть дом, как звуки, тихие, громкие, резкие — обволокли со всех сторон. «Свежий хлеб!» — громко кричала Карлотта Валентия, «Подайте монетку, сир», «Слышал, о вчерашней драке в Кобыле?», «…он все еще дома, ногу повредил, когда сбегал из адового огня в Хелгене»
«Он повредил ногу, когда сбегал из Хелгена. Выживший? Он живет рядом с Вайтраном. Кто же это? Родственник? Друг? Простой путник?» — протирать пыль с надгробий было трудной задачей. Множество трещин, углы, рельефы. Местами отколоты таблички, у парочки проломаны крыши, — «Чей это был голос? голо — голос — голос… Кто расколотил все крышки?» — в одном из углов нашлась крысиная дыра, — «Надо посетить Бравил».***
«Альдмерис» качало из стороны в сторону, огромные черные волны поднимались ввысь и тут же, стремглав, камнем падали на палубу, смывая бочки в море. Матросы кричали, пытались тягаться с бушующими волнами хладного моря Призраков. Тело все сковало от ужаса, к горлу подступала тошнота.
Голова раскалывалась со страшной силой.Каюта оказалась по колено в воде. Все бумаги, письма, книги — они плавали в хаотичном, ужасном порядке. Хаос снаружи, породил хаос внутри.
— Зачем нам этот эльф, Серый?Крики, стоны. Скалы. Шлюпок на всех не хватало. Меры, под страхом смерти, превратились в разъярённых зверей. Все хотели жить.
— Железнобрюхому подносчик нужен, первый помер-то, давеча, — ужасный звук, похожий на хрюканье, резал уши. — с поносу издох! Говорил же: «Неча этих, ушастых, парашей кормить, их же брюхи-то, нежные».Чудом, лишь с благословения Ауриэля, удалось урвать последнюю шлюпку.
— Лучше-б парочку бретоночек… ух! Бретоночки…Альдмерис» — прекрасный, гордый, шел ко дну так же, как некогда величественная родина. Он шел ко дну медленно, словно не желая погибать так бесславно. В бурю, в чужом и мрачном Море Призраков.
Отвратительный, режущий запах, ударил в нос.Сквозь рокочущий грохот, послышался, полный отчаянья и мольбы, стон. «Альдмерис», будто бы живой, стенал, отчайно хватался своими бортами за скалы, пытался спастись так же, как и спасались те люди, что покинули его. В этом было что-то чарующее.
«Лучше бы умереть в морской пучине, чем так» — ноги были связаны, руки, предусмотрительно, в мешке. Любое заклинание — вред себе же. Или? — Medicas adhibere manus, — губы, потрескавшиеся от долгой жажды, беззвучно произнесли заклинание.***
Милосердная матушка…
Переход из мира в мир был по-прежнему болезненным. Словно бы каждый раз, когда это происходило, сознание раздирало кожу и кости, что бы выбраться наружу, и каждый раз сшивало все разорванное обратно, возвращаясь в тело. Каждый раз, когда сознание выдергивали назад грубо, без подготовки, голова словно раскалывалась на тысячи осколков. С трудом, превозмогая всю колющую боль, Церон сел и оперся руками об землю. Вчерашний густой туман не дал добраться до Бравила, каких-то жалких четыре мили отделяли от стен города. Дотянувшись до дневника, Довакин облокотился на рядом растущее дерево. Мысли, роящиеся в голове, нужно было собрать в одну кучу.«18? 19? 20? день, месяца Последнего зерна, все еще 201 год 4 эры
Много всего произошло. Отец мертв. Все это время он был мертв. Братство разрушено, от него осталась лишь тень. Жалкая-жалкая тень. Тень. Кошмарный беспорядок, много пыли, все в разрухе. Ужасное неуважение к предкам» — буквы, вместо того, что бы красиво выстраиваться в ряд, скакали по странице, — «Нужно еще многое привести в порядок.» — Не то. Ни об это надо писать. Это все не то. Не то, не то, не то… «Этой ночью, Цаэваль показал мне
