Взаимовыручка

      «Хочу».       Они стоят друг напротив друга в каком-то тесном чулане, насквозь пропитанном запахом грязной воды и пыли, и Грей ясно ощущает голыми лопатками прохладное дерево стены. Он, честно сказать, не помнит, как оказался здесь, и не осознает даже, где именно находится это самое «здесь» и для чего оно предназначено — то ли кладовая, то ли гильдейский склеп, то ли потайная пыточная комната. Да неважно, главное — это Нацу его сюда притащил. Вот он, собственной персоной, опирается спиной на высокий узкий стеллаж, едва различимый в тусклом свете, сочащемся как будто из ниоткуда. Руки скрещены на груди, как полагается, шею привычно обматывает широкий шарф, волосы дыбом стоят — вроде все, как обычно, только взгляд слишком серьезный, если только глаза Грея не обманывают.       «Хочу».        — Ну?       Голос у Нацу тоже какой-то не такой — низкий, чуть вибрирующий, аж мурашки по коже бегут. Грей вскидывает голову, щурясь и выдыхая через плотно сжатые губы. Да Нацу же знает, прекрасно знает, иначе не стал бы выдергивать потерявшего связь с реальным миром товарища из руин, оставшихся в городе после очередной их потасовки, и волочить его черт знает куда. Неужели Грей настолько плохо выглядел? Настолько жалко? Настолько…       В висках пульсирует часто и шумно. Грей, чтоб его, возбужден, и возбужден до такой степени, что, если бы не вмешательство Нацу, сам рванул бы в какой-нибудь укромный уголок, чтобы там нетерпеливо, не задумываясь ни о чем, избавиться от настойчивого жара в паху. Это ничуть не стыдно, если приносит облегчение. Но не вот так же, прямо перед Нацу, верно?..       «Хочу».        — Что? — мрачно спрашивает Грей. — Мне попросить тебя выйти?       Нацу хмыкает, на мгновение опускает глаза, а потом вновь смотрит на Грея то ли с насмешкой, то ли с сочувствием.        — Можно подумать, я чего-то там не видел.       Это как удар пыльным мешком по голове; Грей чувствует, как в груди взметывается жгучее — то ли горит, то ли леденеет — раздражение. Он привычно отводит руку — в чулане, больше похожем на гроб, не размахнуться, как следует — но до чужого задранного носа она так и не дотягивается: Нацу перехватывает жилистое запястье на полпути. Реакция у него отменная.        — Зар-раза, — бросает Грей; выпростать руку и врезать все-таки от души, конечно, несложно, но яриться бессмысленно, особенно сейчас. — Свали уже.       Прогоняет, а на задворках сознания трепещет отбрасываемая раз за разом, день за днем, крамольная и в то же время сокровенная мысль: «Только попробуй уйти». Нацу, видимо, телепат; не только не уходит, но еще и приближается. Опасно, слишком опасно. Жесткие волосы почти касаются лица Грея.        — Кретин ты, — отчетливо произносит Нацу, и Грей почти осязает вибрацию его гортани. — Кретин, — повторяет он, качнув головой. Ладонь его, до этого сжимавшая руку Грея, совершенно внезапно перемещается вниз, оттягивает ремень, забирается под штаны, каким-то чудом не забытые где-то на улице и надетые на голое тело, и проезжается по чувствительной коже паха.       У Грея в глазах темнеет. Накатывает ни с чем не сравнимое желание впиться губами в приоткрытый сухой рот, притянуть к себе настолько близко, чтобы не осталось ни единого миллиметра свободного пространства между ними; хочется сказать, нет, выкрикнуть: «Да, да, я кретин, черт возьми!» — потому что это чистая правда. Как можно было так долго ходить вокруг да около, изводить себя, если все изменилось уже давным-давно?..       «Хочу».        — Черт бы тебя побрал… Не уходи.       Нацу удовлетворенно ухмыляется — опаляет его плечо тихим выдохом, потом уверенно расстегивает ремень на штанах, и те соскальзывают почти до самых колен. Он, может, и выглядит, и ведет себя порой, как полный идиот, но когда нужно, он делает все правильно. Сейчас нужно, очень нужно — у Грея колом стоит, и уже просто шевелиться неприятно, почти больно, и дико, до умопомрачения хочется разрядиться. Он невольно подается бедрами вперед, призывая Нацу не медлить — и так ждал слишком долго, еще пара минут раздумий, и он взорвется к чертям. И Нацу, скользнув кончиком языка по нижней губе, берется рукой за твердый член. От прикосновения шершавой кожи дыхание перехватывает. Грей глотает, мучительно дергая горлом, зародившийся где-то глубоко стон — не шуметь, не шуметь, не шуметь, им совсем ни к чему лишнее внимание… Но совсем молчать невозможно — ладонь невыносимо горячая, а движения нарочито неспешные, как будто дразнящие, то размашистые, напористые, то вовсе какие-то неуловимые.       «Гад, — думает Грей, когда мозги — всего лишь на одну короткую секунду проясняются. — Гад». Это издевательство, чистой воды садизм, дополненный его собственным, давно вышедшим за рамки мазохизмом. Грей утыкается резко вспотевшим лбом в твердое, ритмично подрагивающее плечо, от которого жутко пахнет дымом, и с приглушенным шипением выпускает воздух сквозь стиснутые зубы. Ему смело можно присуждать титул почетного придурка, сдавшегося еще до окончания одного из самых сложных противостояний. Слабак, черт подери…       Нацу, словно уловив направление, в которое уходят совершенно неуместные мысли — как вообще можно забивать голову подобной ерундой, когда тебе дрочат? — ускоряет темп. Ненамного, лишь настолько, чтобы Грей вздрогнул всем телом, рвано и сипло выдохнул и вцепился холодными пальцами в жесткий, змеиными кольцами свернувшийся вокруг шеи шарф. Хорошо… Жар его плавит, высушивает, испаряет, вытягивает из податливого тела все силы, и Грей, соображая хуже даже, чем обычно, стремительно и безропотно соскальзывает вниз по грани между удовольствием и пыткой.       Но Нацу все равно сволочь. Издевается. Почти играется. Мнет грубыми пальцами мошонку, мимолетно прикасается к головке, потом смыкает пальцы кольцом, и Грей с силой толкается вперед, словно это и не пальцы вовсе, а задница того же Нацу. Ага, хрена с два, размечтался, такое больше не повторится… Воображение услужливо подсовывает яркие картины, подогревая и направляя, и каждая последующая выглядит куда заманчивее предыдущей. В налитом тяжестью паху ноет и пульсирует, а по хребту пробегает электрический разряд. Эй, Нацу, Нацу…       Кожа все горячее, напряжение все сильнее — еще немного, и мышцы сведет болезненной судорогой. Грей уже не прислушивается к участившемуся дыханию партнера — собственное, невообразимо пошлое, громкое, забивает уши лучше, чем вата, действует, как афродизиак. Быстрее, еще быстрее — то ли думает, то ли надрывно шепчет, то ли кричит, срываясь на хрип, хотя как кричать, если связки, кажется, отказываются работать? Кровь кипит, выгорает — правильно, так и надо, так и должно быть с тем, кто отдается огню…        — На-а-ацу…       Все его тело обращается сотней туго натянутых струн, каждая из которых звенит-вибрирует в такт ускоряющимся движениям. Больно, безумно, восхитительно… Грей обвивает руками скользкую шею Нацу и прикусывает зубами его голое плечо, а в следующее мгновение горячая волна — крутой кипяток — захлестывает его и сметает в темноту. В голове становится звонко и пусто, под кожей разливается непривычно ласковое тепло, дарящее долгожданное облегчение, а мышцы моментально слабеют. Грей чувствует, как Нацу поддерживает его, не давая сползти вниз по стене.        — Черт подери… — бормочет он, не в состоянии изъясняться связно. Нацу, кажется, хихикает прямо ему на ухо — вот это точно самый настоящий Нацу, нашел время… — У меня сейчас голова взорвется.        — Я тогда выйду, чтоб не забрызгало, ага?       Грей вяло улыбается и приоткрывает один глаз:        — Дай мне хотя бы штаны надеть, — говорит он и отстраняется, чтобы опереться спиной на стену.        — Всегда бы так.       Нацу тянется к груде тряпок, лежащих на нижней полке стеллажа, и наскоро вытирает перепачканную руку. Грей мельком думает, натягивая штаны на влажные бедра, что неплохо было бы как-нибудь избавиться от следов преступления… сжечь что ли, или постирать на худой конец. Честно сказать, произошедшее и происходящее кажется Грею немного странным, но от этого не менее реальным, и ему почему-то становится спокойно, а потом и смешно — когда взгляд цепляется за одну интересную деталь. Щелкнув языком, он кивает на весьма заметный даже при скудном освещении стояк.        — Ты прямо так и пойдешь?        — Ась? А, ты об этом… — Нацу небрежно пожимает плечами, делая вид, что его совершенно ничего не беспокоит. — Не переживай, уж я-то в состоянии справиться самостоятельно.       Грею хватает ума не раздражаться из-за явной насмешки в его словах. Вместо того чтобы вновь попытаться отвесить Нацу здоровенную затрещину, он склоняет голову набок и с сомнением тянет:        — В самом деле?       Нацу фыркает.        — Ха. Тебя не проведешь, да? — он весело скалится, и его глаза в полутьме чулана блестят особенно хитро. Грей ухмыляется в ответ; его пальцы неаккуратно пробегаются по отвороту жилета, прилипшему к выступающим ключицам, и замирают на шее, там, где бьется-пульсирует под кожей артерия.        — Именно.