Ночь Излома

Сухие травинки колются даже через два плаща и одуряюще пахнут летом, жарой, дыханием ветра, свободой… Запах прощания, запах Осеннего Излома. В крови до сих пор горит охота, скачка по полям, терпкое вино — не кэналлийское, свое, из Савиньяка — и желание. — В ночь Излома закрывают все двери и не спят… И вешают рябину на окна, потому что мало ли кто бродит в темноте. — И кто же? — в Эпинэ те же традиции, что и в Придде, но Лионелю интересно. — Не знаю… Духи. Закатные твари. Астэры. Джастин и сам сейчас похож на астэра – с растрепавшимися волосами и сияющими лиловыми глазами. — Ну так и у нас всё по правилам, — заверяет Лионель, кивая на дверь сеновала. — Дверь заперта, мы не спим… Или тебе надо еще бегущую воду и кровь Повелителя? — Да ну тебя, — фыркает Джастин. — Скажешь тоже… Они болтали — о всяких пустяках, перебрасываясь ничего не значащими фразами. Пока время разговоров не закончилось и не настало время взглядов и прикосновений. В эту ночь можно всё — даже самое запретное, самое темное, спрятанное в самых дальних уголках души. И Джастин почти не протестует как это делает обычно, когда белокурая голова склоняется между его бедер. В этот момент, разметавшийся на плащах, он должен быть невероятно хорош, и Лионель был бы рад полюбоваться своим возлюбленным, но сдавленные стоны звучат так сладко, и вкус горячей, чуть солоноватой кожи — сейчас самое изысканное дополнение к вину. Вспоминая и приноравливаясь — Джастин почему-то не часто позволяет ему подобные ласки — он мягко обхватывает губами твердую плоть, ощущая под кожей напряжение мышц и горячее биение крови. А потом сжимает рукой основание члена — и ритм становится стремительнее, движения глубже. Лионель чувствует, как голова кружится то ли от выпитого вина, то ли от сводящей с ума вседозволенности. И надеется, что его любовник ощущает то же самое. Надолго Джастина не хватает, но ночь только начинается — и, склоняясь над ним, Лионель видит в лиловых глазах обещание. И улыбается. Следующее наслаждение они делят на двоих — Лионель теряет голову от ощущения дрожи тела под ним, сжимающих его талию бедер. Эта ночь запомнится навсегда. Не страстью и не числом поз — в их жизни бывали ночи безумнее и пьянее. От нее останутся травинки в волосах Джастина, первые лучи рассвета, припухшие от поцелуев губы и какое-то слишком отчаянное объятие. В эту ночь можно всё — только не говорить о самом главном. О том, что связало их. О любви. Себе Лионель признался уже давно, но произнести вслух, сказать об этом Джастину он не может. Даже видя, как тот ждет этого, хотя успешно делает вид, что ему безразлично. И от этого безупречный пряный вкус поцелуев, так похожий на вкус винограда, отдает горечью. Они возвращаются в дом на рассвете, забравшись через окно. Лионель сам это предлагает — сейчас он чувствует себя мальчишкой не старше Арно. Для полного счастья не хватает заброшенного в окно букета и стихов — возраст у брата самый подходящий для первых глупостей. Их не спрашивают, где они были, когда оба появляются за столом. Их вообще ни о чем не спрашивают, делая вид, что все идет как должно. Но мама наверняка догадывается. А Эмиль через пару дней спрашивает в лоб — и бледнеет, услышав ответ. А потом они уезжают, увозя эту ночь с собой — во взглядах, жестах, ложащейся под копыта дороге, качающихся на ветру ветках. Уезжают вдвоем — Эмиль, отводя глаза, говорит, что задержится. И горечь все настойчивее оседает на губах после каждого поцелуя. И переливается через край, когда во двор особняка на улице Оленя влетает вороной мориск со всадником в черно-синем. После всех приветствий Рокэ с привычной кривой усмешкой протягивает приказ — теньент Васспард переводится из Резервной армии на север. В лиловых глазах Джастина вспыхивает такая боль, что Лионель притягивает его к себе, касается губами виска и подталкивает к двери: — Поднимись в библиотеку, — просит он. — Я скоро приду. И, оставшись наедине с Рокэ, стирает с губ улыбку. — Кто-то догадался? — негромко произносит Лионель глядя Алве в глаза. Тот пожимает плечами: — И да, и нет. То есть, обсуждается сам факт, а вот свалили Люди Чести как обычно все на меня. Поэтому супрем решил действовать решительно. Кстати, ты в этих сплетнях фигурируешь как светлый рыцарь, увезший невинную жертву от подлого развратника… подальше. Лионель не выдерживает и начинает смеяться – невесело, но неудержимо. Подумать только… Впрочем, Росио столько лет создавал себе соответствующую репутацию, что следовало ожидать чего-то подобного. Не сейчас — так на пару лет позже. Но Джастин… Лионель обрывает смех и высказывает предположение: — Не обошлось без Катари? Рокэ морщится, но не отрицает: — Кто же знал, что она окажется такой… — Ревнивой? — подсказывает Лионель. — Нет… Ну и ревнивой тоже, да. Но похоже это месть за то, что мальчик проявил вежливое уважение к нашему гиацинту и не впутался в какую-то игру. Не дал себя впутать. Лионелю снова хочется смеяться. И ведь не пойдешь к подруге детства и не скажешь: «Катари, не надо ревновать. Любовник Юстиниана — я». Такую информацию в такие руки не отдают. — И что ты будешь делать? — интересуется он. — А что я могу сделать? — Алва щурится зло и весело. — Отрицать бесполезно — найдутся еще и те, кто свечку держал. Будем загадочно молчать и улыбаться. Вы будете писать друг другу вежливые письма и читать между строк совсем иное. Ну и потом, отпуска никто не отменял. Лионель рассеянно кивает — да, его друг прав, жизнь не кончена ни для кого из них. И Северная армия — не Багряные Земли. Рокэ догадывается, о чем он думает, и хлопает его по плечу: — Ну а пока советую с пользой провести оставшееся время. И я в ваши планы никак не впишусь. Лионель улыбается — на этот раз по-настоящему: — Ты всегда впишешься в любой наш план, Росио. Он провожает Алву и идет в библиотеку к ожидающему его Джастину. Тот стоит у окна, вцепившись в шторы, и не оборачивается, просто откидывает голову на плечо Лионеля, когда тот подходит и обнимает его. — Я буду приезжать, — обещает Джастин. — Ведь это не конец. — Конечно не конец, — убежденно говорит Лионель. — И потом, у нас осталось еще четыре Излома — и целый один Великий. И в этот момент он сам почти убеждает себя, что у них и вправду все это есть.