Я первый раз в жизни чувствую себя виноватым

      Мы собрались здесь, чтобы почтить память прекрасной подруги, матери, коллеги и просто замечательной женщины. Её жизненный путь прервался так внезапно для тех, кто её любил и… - Мама…       …оставила след в сердцах друзей и семьи. К сожалению, её любимый человек вместе с дочерью сейчас не с нами, они скорбят по матери и жене в Америке. Такао Годжио устроил в честь жены прощальный ужин…       «Отец… Лицемер ты чёртов! Тебе ведь… ни капли её не жаль, да?! Зачем всё это? Зачем ужины, церемонии? Зачем шикарный букет за три тысячи долларов, костюм от какого-то известного модного дома? Да лучше бы я сейчас стоял в своей пижаме, только рядом был бы ты и сестрёнка! Она бы… Она бы оценила. А я стою тут, как дурак, в шикарном костюме, и знаешь что? Я ненавижу тебя! Трус! Сбежать в Штаты к любовнице и не дать Нанако попрощаться с мамой… Мама!» Вас вызывает: «Шин-чан» - Нет, прости.       Её светлый образ не сотрется с годами, ведь для каждого из нас она была не просто знакомой, а настоящим лучом света. Её улыбка и жизнерадостное… Вас вызывает: «Шин-чан». Пропущенных вызовов: 2. - Пожалуйста, не сейчас… Вас вызывает: «Шин-чан». Пропущенных вызовов: 6. - Я не могу не ответить тебе…       Шум, поднявшийся в зале для церемоний, свидетельствовал о том, что прощальная речь окончена, и скорбящие знакомые могут возложить цветы к гробу женщины. Такао покрепче сжал букет и, стараясь не смотреть на лицо, что недавно улыбалось ему, пристроил цветы рядом с остальными букетами. - Мама, я обязательно вернусь к тебе!       На улице, как по сюжету дешёвой драмы, шёл дождь, и поэтому в холле было тихо и холодно. Такао в очередной раз сглотнул подступающие слёзы и, наконец, взглянул на дисплей. Телефон заходился настойчивым вибрированием уже десять минут, но уйти с церемонии прощания парень не посмел. Просто потому, что это было бы подло по отношению к той единственной женщине, которую он любил… Принять вызов - Чёртов ублюдок, я уже десять минут звоню тебе! – голос Мидоримы, обычно спокойный и ровный, ворвался в сознание колокольным набатом, заглушая звуки настоящего колокола. – Ты не вышел на игру с Кинга. Ты! Разыгрывающий защитник! Мне пришлось менять стратегию в последние пять минут из-за тебя, недоумок! - Шин-чан… - Замолчи! – громыхнуло в трубке. – Меня поставили капитаном всего на две игры, и я хотел получить удовольствие от обеих. Но по твоей вине, я заработал только головную боль! - Шинтаро!       Чтобы вывести Мидориму из себя, спровоцировать его на крик, требовалось немало усилий. Но не сейчас. Тайная мечта Шинтаро сбылась: на время болезни Мияджи его поставили капитаном Сютоку. Конечно, Мидориму Шинтаро, непроницаемого сноба и зануду, не волновала номинальная власть, но его привлекало другое. Это «другое» заключалось в возможности вести игру согласно собственному плану, коих у аса команды накопилось немало. И одним из основных звеньев в его плане был Такао.       Такао, который не пришёл на игру. Такао, который царапал ладони и изо всех сил старался сохранить лицо, потому что «плакать - неправильно». И откуда же Мидориме было знать, что когда он, ослепленный внезапной злобой, пытался дозвониться до парня, тот стоял у гроба матери? - Шинтаро! Мне правда жаль, что я не смог появиться на игре, но…       Кадзунари осёкся, подавляя предательский всхлип. - Да мне плевать на тебя и твои отговорки!!! – на другом конце города Мидорима дошёл до крайней точки кипения и теперь бесновался, не в состоянии себя контролировать. – Учти, если ты не явишься завтра на следующую игру – я уничтожу тебя. Мне совершенно…       Временный капитан продолжал распинаться, однако Такао его уже не слышал. Слишком многое ему пришлось пережить за три дня. Когда бесстрастный голос на другом конце провода сообщил парню, что его мать попала под колеса скорого поезда в метро – он не плакал. Только вцепился пальцами в край стола и зашёлся в беззвучном крике. Когда отец позвонил и сухо выразил соболезнования, заявляя, что сестру Такао вряд ли увидит ближайшие два года – он не плакал. Только сжал кулаки и проглотил противный ком в горле. Когда воспоминания нахлынули на него при взгляде на лицо матери, лежащей в отвратительно белоснежных цветах – он не плакал. Только опустился на колени около гроба и уткнулся лбом в лакированное покрытие.       Но сейчас, когда его друг, кумир и предмет симпатии набросился на него с обвинениями и заявил, что ему плевать на Такао – он не смог сдержать слёз. Звонок Мидоримы ворвался в его наигранное спокойствие и разметал остатки сдержанности. Разом вспомнилось всё: ночная пробежка по городу до морга, синевато-белое лицо матери, которая ещё вчера трепала его по волосам и ослепительно улыбалась, бесконечная череда бумаг, которые он подписывал, не глядя, плохо гнущимися пальцами…       Все ужасные слова, прозвучавшие после сигнала телефона, пронеслись в его голове, вызывая дрожь. В глазах отчего-то помутнело и только тогда, когда Кадзунари толкнул тяжелую дверь и вылетел на улицу, он понял, что это – от подступивших слёз. Каждая беда, каждый новый пинок судьбы не обходились без звонка проклятого «Самсунга», который всё ещё держал на линии разозленного Мидориму.       Парень зажмурился и сжал в руках пластмассовый корпус, словно пытаясь раздавить его. Всхлипнул и – швырнул телефон в лужу, вздрагивая от сдерживаемых рыданий. Швырнул и отвернулся к кованым воротам, опираясь на них и шепча сквозь злые слёзы: - Отец… Трус. Ненавижу. Мама… Мама!       Телефон шлёпнулся в воду, поднимая грязные брызги и захлёбываясь очередным монологом Мидоримы. Такао не поднял голову. На костюм, словно в насмешку присланный отцом, попали мутные капли. Их тут же смыл дождь.       Дисплей продолжал одиноко поблескивать в воде, когда Кадзунари развернулся и медленно побрёл вдоль ограды, постепенно ускоряясь и переходя на бег.