Ворота в небеса

      16 декабря 1837       Я изменился… Ребенок и война, смерть, слова: «На Кавказе воюют все»… Эти слова звучат в моей голове вот уже который день, зудят, словно назойливые осы, раз за разом жалят своей правотой. Я не хочу… но уже принимаю это за истину. Я ощущаю в себе это странное чувство. Не мог вначале даже определить, что именно чувствую, но понимание пришло - принятие. Это впервые. Я в первый раз за свою жизнь принимаю что-то, почти не сопротивляясь. Всегда и всему противился, а теперь… Просто чувствую и все. Это как прозрение, как собственное откровение. Ребенок и война, смерть… Я понял истину – если кто-то взял в руки оружие, то он перестает быть кем-то определенным: мужчиной, женщиной, ребенком. У войны нет пола, нет возраста, есть только одно лицо – лицо врага, в котором смешались тысячи лиц: юных и старых, красивых и ужасных - таких разных и таких одинаковых в своём ожесточении и ненависти. Тот, кто взял в руки оружие, отныне – воин. А на Кавказе воин – враг. Странно право, но я чувствую спокойствие. С самого приезда не ощущал подобного. Я словно перешагнул черту, за которую уже не вернуться. Я должен был встретить этого мальчика и понять. Внутри что-то сломалось и рухнуло, но на руинах выросло новое. Моя тревога отступила. Никогда не был фаталистом, в судьбу не верил.       21 декабря 1837       Мишель отбыл. Пожелал ему удачи. Взял с него обещание писать чаще. Писать и в пути по возможности, время нынче неспокойное. Отовсюду приходят тревожные вести. Я чувствую, что-то изменилось. Такое поведение не в духе горцев. Да, они нападали всегда, но что-то меня настораживает. Что-то изменилось в этой войне. Изменился противник. Не к добру всё это.       25 декабря 1837 Я принимаю это – ты или тебя. Ранее мне казалось, что война – это некая дуэль. Дуэль двух государств, двух народов. Каждый отстаивает свою честь, свою правоту с оружием в руках. Доказывает свое превосходство, своё мастерство. Но я понял, что ошибался в главном. Дуэль имеет свои законы и правила, которые отличают её от простого убийства. Война же привал не имеет. Стремление доказать своё превосходство, отстоять правоту – безусловно, но только не следуя определенным, понятным всем и каждому правилам. Подлый выстрел, совершенный не по правилам, когда противник к нему не готов, превращает дуэль в убийство. А для войны Он является нормой. Война – это дуэль ума. Пора это понять и принять.       Горцы – воинственный народ, обученный с детства владеть оружием, проходить там, где, казалось бы, пройти невозможно. Они лучше знают местность, на их стороне сама земля, эти прекрасные горы. И чтобы победить и остаться в живых именно нам нужно быть умнее, хитрее, изворотливее.       2 января 1838.       Нынче получил целых два письма. Мне право даже удивительно, как добрались почтовые кареты по такому глубокому снегу. Письма от отца и Мишеля. Отец пришит: дома все благополучны, ждут моего возвращения, дворовые бьют поклоны и желают здравствовать. Батюшка прислал денег, что весьма кстати, великолепный французский коньяк, а ещё теплые носки к празднику и прекрасный шарф, якобы от Варвары. Ох и темнит отец, если в носки от Вари я ещё поверю, то шарф явно сделан руками Анны, слишком уж тонкая работа, слишком изысканный рисунок. Схитрили, дорогие мои! Неужто думали, что я не замечу разницы! Не настолько же плохо я разбираюсь в ткацкой работе! Даже сердце согрелось. Попытался отдернуть себя, но не вышло. И как только решилась! Анна с самого детства не дарила мне подарков, впрочем, как и я ей. Ну, напрямую не дарил, разумеется. Но кроме подарков именно для отца часто присылал разные безделушки, которые понравились бы скорее ей, чем ему. Вот и на сей раз поступил так же. На хитрость и я способен! С прошлым письмом отправил отцу в качестве подарка к праздникам великолепную турецкую гаддарэ. Когда увидел клинок, то сразу подумал, что отцу наверняка понравится: превосходная заточка и изящное исполнение. Сейчас гаддарэ достаточно редко встречаются… А вот встретить гаддарэ на Кавказе – большая удача, но и пища для размышлений, но сейчас не об этом. Под стать клинку я нашел «обертку», завернув его в не менее чудесную шаль. Великолепнейший рисунок, чудесная ткань. К моему изумлению, подобного я не видел даже в Индии. Долго терзался, хотел было уже передумать: «Больно дорого для крепостной», - но сдержать себя так и не смог, купил, представив, как она будет смотреться на её плечах. Ведь, наверняка отец не позволит произведению ткацкого искусства быть просто заменой «упаковочной бумаги» для сабли и непременно отдаст его своей обожаемой воспитаннице. Ну, на то и был мой расчет. Порой сам себе удивляюсь, но, увы, поделать ничего не могу. И это выводит меня из себя.       Письмо от Миши было коротким: дорога трудная, но пока всё благополучно. Дай Бог добраться ему поскорее.       6 января 1838.       Сегодня Сочельник. Уже после полуночи наступит Рождество. Светлый праздник, родом из детства. Странное чувство, но нынче мне непреодолимо хочется домой.       Сегодня… вернулась тревога. С раннего утра я чувствую приближающуюся опасность, и она растет. А я привык доверять себе.       12 января 1838.       Чутьё в который раз не подвело меня. На крепость напали. Уже далеко за полночь, ближе к утру во время службы. Как однако время подгадали! Подло. Мы сдержали натиск, но… какой ценой! Три четверти гарнизона уничтожено. Горцы взорвали главные ворота и ворвались в крепость, аккурат против храма. Их целью была церковь, которая в этот час была полна людей. И они её достигли. Деревянный православный храм вспыхнул почти мгновенно. А внутри было по-прежнему слишком много людей. Мне, наверное, повезло, на ночной службе я не был. В Рождество если и отправляюсь в храм, то поутру. Вот и тогда собрался было, а тут взрыв и завертелось. Нутром почувствовал – вот оно! Что есть сил понесся на звук. Ярость и боль захватили всё существо! Подло, до чего же подло! Горцы уже продолжали входить в крепость и жгли без разбору. Мне удалось быстро собрать моих солдат, выживших караульных. Как они только подпустили горцев к крепости так близко, ума не приложу! Мы приняли первый удар и дали отпор! Держались столько, сколько могли, сколько было нужно. Храм пылал, а мы дрались, как звери, спущенные с цепи. В свирепости своей мы не уступали горцам, наверное, впервые, но нас всё ещё было слишком мало. Отбивались, пока подоспели те, кто был ближе всего к выходу из храма. Мы смогли дать им время. Дать несколько минут на то, чтобы побывав в гиене огненной, выйти из неё и взяться за оружие. Радует лишь то, что нападавшие не успели запереть двери церкви. Появление моего отряда не позволило им этого сделать.       Выжили немногие. Вся семья полковника погибла, они были у самого алтаря. Сам Покровский был тяжело ранен. Я сам его вынес, когда горцы отступили. Господи! Три четверти гарнизона погибло, и четверть погибла не в бою! Они сгорели заживо. Господи, Боже сохрани и помилуй! Не дай, Господи, принять такую смерть! В бою, с оружием в руках я почту за честь отдать свою жизнь, но так… Зубы по-прежнему сжимаются он ужаса и ненависти, а в ушах по-прежнему стоят крики умирающих… Мы смогли отбиться…но какой страшной ценой!       Я когда-то мечтал написать отцу: «Нашего полковника ранило…», а сейчас, когда это действительно случилось, стало больно. Мои мечты стали реальностью, но лучше бы было им никогда не сбываться. Не так, не такой ценой.       Пришлось временно взять командование гарнизоном на себя. Пришлось. Из всех наших офицеров я один остался более менее в строю, все остальные либо мертвы, либо тяжело ранены. Я велел всех отправить в лазарет, кому ещё можно помочь. Наш лекарь, чудом уцелевший, не был в храме в ту ночь, так как был болен, какая ирония, настаивал на том, что мне тоже следует отправиться в лазарет, но я отказался. Моя рана оказалась не особо опасной, перевязали, принял лекарства какие-то, да и ладно. Заживет. Нас осталось слишком мало, и что будет с нами дальше, не знает никто. Я могу с уверенностью сказать только одно, повторного нападения нам не пережить.       5 февраля 1838       Нашу крепость упразднили, остатки гарнизона отправили по двум ближайшим крепостям.       6 февраля 1838       Я получил письмо от Багрицкого, одного из наших офицеров, коих я отправил на излечение в П* Меня терзали разные чувства, как только я получил весточку от него. Письмо обожгло болью и радостью одновременно, такой противоречивый коктейль… Понимание того, что твой боевой товарищ поправляется, что он будет представлен к награде… Поневоле улыбка сама появляется на лице. Но следующие строки обожгли болью - Покровский скончался, вот уже 9 дней прошло. Я так и не смог его спасти. Так и не смог помочь. Как и не смог когда-то спасти Штоквица… Так и не смог. На мое имя две недели тому назад пришла депеша: мне надлежит явиться в ставку главнокомандующего, лично рассказать о событиях той ночи. Своего рода дознание. Как не задуматься о предательстве вновь, после последних событий. Всё вполне разумно, хоть и оскорбительно. Но поделать с этим я ничего не могу. Главное сдержаться, ведь Мишеля рядом нет, некому буде охладить мой пыл. А ещё одна дуэль мне сейчас не нужна, есть дела важнее этого.       Сейчас я в пути. Со мной списки всех погибших, и прошения о наградах для живых и мертвых. Они их заслужили своей кровью, надеюсь, Государь поймет и простит мне мою дерзость. Для себя же я буду просить только одного, если меня только не повесят как предателя, отправить в самое пекло. Я хочу отомстить. И пусть это только лишь эмоции, но мне это нужно. Мои раны уже затянулись. Ежели заставят обратиться в лазарет, пусть. Но Кавказ я не покину, до тех пор, пока не сочту Покровского и всех наших отмщенными. Война – это не место для личного, и порой ненависть и месть может завести в такие дебри, откуда уже никогда не найти дорогу обратно, но в моем случае, это не месть, а долг. А ещё… попытка принести извинения. Извинения за то, что остался жив.