Заветная иллюзия.

Тонкие змеи золотых узоров у самого потолка тронного зала отбрасывают тени, черными плетениями показывая всю сущность этого места. Что кишит такими же золотыми гадами: с темным нутром и изворотливыми движениями хорошо исполненных па. Точных росчерков плавных поклонов и изломов запястий, украшенных родовыми браслетами. Шорохом шлейфов и юбок, тяжелой тканью протирающих зеркальный от чистоты пол, янтарной желтизной сливаясь со стенами, что тянутся непростительно высоко даже для Звездного дворца богов. Но командору Бану кажется, что эти теневые змеи спускаются все ниже, сползая по бесконечным стенам, скользя бесплотными животами по золотым нитям плетеных гобеленов, все ниже, к ногам этих людей, что носят маски вместо лиц и меняют цвет глаз, пряча души. Чтобы сплести их своими же путами лжи и порока, заставляя испить елей предательств из собственноручно приготовленных чаш. Бан Енгук ждет будущего, где все так и будет. Внимательно наблюдая за четкими движениями людей, в чьих жилах течет далеко не алая кровь, давно обновившая свой цвет и приобретшая синие оттенки, пропитанная мнимым величием, дарованным их возлюбленным богом. Их спасением и знаком, индульгенцией и предзнаменованием. Божеством, что имеет вечную душу, но такое хрупкое тело, которое, кажется, может переломиться тростинкой под весом тяжелых тканей, закрывающих белоснежные плечи. Рухнуть в ноги тех, кто так старательно возносит свою мечту да этих вершин, достойных только бессмертного Джело, что смотрит на мир глазами высокого мальчишки, моргая по два раза и безразлично окидывая взглядом склонившихся перед ним людей, что танцевали так самозабвенно, пока четырехметровые двери не распахнулись, являя жадным взорам их бога. Тот, кого все ждали, перед кем склоняет голову сам король, едва ли не первым опускаясь на одно колено и с трепетом глядя на золотистый янтарь, по которому скользит тяжелая ткань шлейфа прекрасного божества. Невольно заставляющего провожать взглядом расшитую золотыми узорами черную, как ночь, ткань. Рассматривать каждый завиток плетения нитей, поднимаясь выше, пока взгляд не упрется в сутулую спину и красные как огонь волосы, спрятанные за золотыми заколками, не дающими и пряди вырваться из аккуратного плена созданных искусных линий. Шаг божества легкий, но, кажется, громом отдается в сердце замершего в поклоне Енгука, который боится даже дышать, когда мимо него проходит прекрасное божество, что уже десять лет прячет свое лицо за высокими воротниками и масками, которые мешают говорить и делают голос настолько тихим, что расслышать редкие слова иногда невозможно, и, наверное, поэтому они столь драгоценны. Енгук не знает, он давно не помнит звучание голоса юноши, что так странно моргает, по два раза опуская веки. Енгук помнит лишь обещание, что когда-то дал еще не богу, но уже самому важному созданию в его жизни. Но теперь ему страшно посмотреть даже на расшитый золотыми нитями шлейф, что проскальзывает в нескольких сантиметров от него. Ему страшно почувствовать недовольство, обиду или разочарование. Или осознать, что его мечта и вовсе не узнает его, сохраняя равнодушие, и отведет черные, как ночь, глаза, слушая дальнейшие поздравления ничего не значащих для него людей, что бояться коснуться даже его кожи, не то что души. Сегодня человеческой оболочке Джело исполняется семнадцать, но это имеет значение лишь для одного человека. Для всех остальных - это первое десятилетие, когда их бог так близок к ним. Так, что если вытянешь руку, можно коснуться, но никто не смеет, кроме безмолвных и безликих слуг, что прячут свои лица за темными масками и глубокими капюшонами. Всего лишь тени без прошлого, настоящего и будущего. Енгук встряхивает головой, видя как следом за его богом легко ступают эти беззвучные создания, и пытается не думать, что это, считай, те же самые мертвецы, только еще не встретившие свою смерть, но уже не имеющие ничего, что могут дать жизни. Но стоит только божеству занять свое законное место на пустующем без него троне, как музыка продолжается вновь, и люди пытаются вести себя как ни в чем не бывало, продолжая пялиться на юного бога и не замечая, что он его взгляд направлен только на одного человека. Единственного, кто не смотрит в ответ. Потому что с первым же аккордом легкой мелодии Командор Бан, отлаженным и точным шагом, удаляется на балкон. Прячась от собственных желаний видеть за толстыми стенами. Он внимательно рассматривает их город, что урывистыми щупальцами поднимается ввысь, неровными волнами домов купаясь в лучах летней луны, что, в отличии от зимней своей сестры, топит все вокруг в синеватых тонах. Топит самого командора, что вдыхает пряный воздух и закрывает глаза, вспоминая, как однажды так и не смог удержать ритм дыхания, давясь этим невесомым запахом и пропитывая им легкие навсегда. Этот день был ровно десять красных лун назад, на площади перед этим дворцом, в котором бог вновь потерял свою биологическую оболочку, сломавшуюся от старости. В те дни без Джело, кажется, каждый сошел с ума, пытаясь найти тень его мудрости в глазах детей, что родились семь теней красного солнца назад. В тот день, когда сердце владыки остановилось, но душа как всегда устроилась в новом теле, которое искали больше семи лет и не находили. С каждым годом перебарывая все новые волны отчаянья, в один миг обрушившиеся на Енгука, когда остановившийся перед Чунхоном провидец неожиданно рухнул на колени. Боясь коснуться пыльной кожи мальчишки-раба, что впервые так странно закрыл веки дважды, прежде чем испуганными черными глазами схватиться за взгляд названного сердцем брата. Такого страха молодой солдат не испытывал еще никогда, по инерции плюхаясь на голубой песок коленом, и глядя как люди, от стариков до совсем малюток, тоже падают ниц. Слезами расчерчивая свои лица и едва скрывая радость, за которой не разобрать было горя двух испуганных детей, что не могли отвести взгляд друг от друга. Пока еще совсем юный солдат едва слышно шептал: - Я спасу тебя, Чунхон… Верь мне. Я спасу тебя. В тот день, ровно десять красных лун назад, страна ликовала, хороня мальчишку-раба и встречая божественное сияние Джело. Чья сила вновь заставила звездный замок светиться ярче всех солнц, отражая свое белое сияние от голубых песков настолько далеко, что не хватало взгляда, чтобы увидеть окончание его сверкающих лучей. Енгуку потребовалось десять лет, чтобы стать тем самым ненавистным для себя человеком, кровью пропитывая металл своих клинков, только бы взглянуть в глаза, что чернее самого страшного ночного неба. И командор понимает, что так и не может взглянуть даже издали. Боясь, что больше так и не сможет отвернуться. Отпустить. Снова. Звон за спиной заставляет мысленно вздрогнуть, но движения остаются решительно спокойными. Даже когда он видит тонкий золотой браслет, что больше напоминает нить. И скорее знает, чем видит, тонкие узелки. По три с каждой стороны. Он уверен, что они там есть, ведь это он сам сделал их, прежде чем старательно завязать символ своего рода пятилетнему мальчишке, к которому его привели дикие птицы, когда пришло его время искать свою судьбу. И он нашел, вопреки всему обещая себе заботиться о еще таком слабом карапузе, что теперь возвышается над ним, став выше чуть ли не на голову. Тоньше и идеальнее. «Только взгляд все такой же», - с облегчением теряет невидимые горы с плеч статный командор, повинуясь пальцам у своего подбородка, что даже не касаются его кожи. Но, кажется, даже с расстояния в пару сантиметров чувствуется их тепло. Ладонь скользит чуть выше и почти касается щеки, заставляя склонять темноволосую голову чуть в бок, представляя иллюзию прикосновения к тому, кого касаются только тени. - Джело. - Нет. Енгук закрывает глаза, потому что едва слышит этот шелест голоса, прячущего свои слова за маской, украшенной богатыми камнями. Потому что невыносимо видеть красноватые оттенки в раньше непроглядно черных глазах и не знать, когда они появились. Не знать ничего о том, что происходило с его повзрослевшей судьбой, к которой его привели сами знаки их мироздания. Не знать, что будет происходить через минуты, часы. Когда они снова смогут увидеться? Когда золотая клетка опять покажет своего прекрасного пленника? Енгук не знает. Но он обязательно вернет себе того, с кем связан красными нитями. Он опускается на одно колено, касаясь золотых узелков на белой, словно сияние Звездного замка, кожи, чувствуя как начинают дрожать руки, и как вторят ему пальцы божества. - Я спасу тебя, Чунхон. Только подожди. Шепот Енгука раздается в удаляющуюся сутулую спину, прежде чем высокие двери снова скрывают своего пленника. Но теперь Енгук знает, что Джело желает быть спасенным, и больше ничего его не интересует. Ни взгляды преданных им соратников, ни красные росчерки с оттенком голубого на клинках его оружия. Ни то, что он ненавидит себя с каждой секундой все больше, превращаясь в того, кого презирал, находя в себе силы только из-за красных отблесках вечно черных глаз высокого божества. С которого он будет сдирать проклятую не раз маску, что тяжестью драгоценных камней давила на тонкие ключицы и воровала слова, что срывались с бледных губ. В день, когда весь мир хоронил Джело, беззвучные рыдания народа спрятали безграничное счастье убийцы и юноши, что воскрес после смерти. Что хватался бледными пальцами за сильные предплечья бывшего командора, до крови обдирающего руки и ломающего ногти, лишь бы освободить свое больше не божество. Чтобы потом окрашивать собственной кровью алые волосы, оставляя их без узора из золотых заколок, отброшенных в сторону, и не веря собственному счастью, когда его губ коснулись чужие. Когда теперь только его бог, едва касаясь, проводит пальцами по щекам, векам, дрожащим ресницам, и не верит, слыша хриплое, но такое счастливое: «Чунхон». И, кажется, Енгук все же сможет выдохнуть тот сладковатый глоток воздуха, что застрял в его легких больше десятилетия назад. Со спокойной душой, не замечая даже бесконечного сияния Звездного замка, и слушая веселый смех мальчишки, что больше не моргает по два раза, и волосы которого потеряли свой красный цвет, оставаясь лишь розоватого оттенка, а иллюзии стали настолько ненужными в мире полных красок, что Чунхон почти ими не пользуется, все больше вглядываясь в волшебство окружающего. Тихий голос заставляет «мертвого командора» вздрогнуть, но влажные от речной воды руки успокаивают. - Почему у меня не получается исполнить твое желание? Прохладный нос утыкается в длинную и теплую шею, заставляя Енгука улыбнуться. - Кто тебе сказал? - Мои иллюзии бесполезны рядом с тобой. Голос совсем немного обиженный, а еще, кажется, трава становится чуть мягче, ласково оглаживая смуглую кожу молодого кузнеца в богом забытой деревеньке, что стала домом быстрее, чем золотая клетка всех государств. - Верно. Просто мне они не нужны. Ты и есть мое самое заветное желание.