Под южным небом, за гранью обыденного.

*** В паху ныло с самого утра – ныло привычно, даже как-то успокаивающе – мол, всё нормально, дружище, всё как обычно, ты всё в той же беспросветной жопе под названием «супружеское счастье после рождения ребенка». Секса у них с Жен не было уже… эммм… долго, в общем, не было – сержант полиции Далласа Джаред Падалеки точно припомнить уже затруднялся, и потому просто покачал на ладони свой постоянно налитый истомной тяжестью член, из которого, между прочим, ссать было не слишком-то удобно. Туалет забегаловки «У Бобби», в который он заскочил отлить во время ночного патрулирования района, был приглашающее пуст – и Джей еще раз задумчиво качнул рукой, примериваясь, не снять ли по-ковбойски напряжение… и уже прикрыл было глаза, когда хлипкая дверь шарахнулась о стену, впуская напарника, лучшего друга и редкостного, раритетного долбоёба по совместительству, - Чада Майкла Мюррея. - ..эй, Джара, хорош дрочить! - с ходу определил состояние друга иногда столь удручающе догадливый сука-Мюррей - там вызов на 53-й и Ченнинг-стрит! Погнали, мы ближе всех! Тощий блондинистый выпендрёжник, Чад похож был скорее на одного из тех, кого надо ловить по ночным улицам, чем на стража порядка – парни в участке бились об заклад, что Чад наверняка пошел в Академию по накурке, за компанию с Джа, а когда оклемался – уже в патруле ходил, поздно было что-то менять. Иногда Джаред думал, что они правы. Вот и сейчас Мюррей походил скорее на отморозка старшекурсника, неожиданно приглашенного на пивную вечерину к приятелю, чем на копа, вызванного по тревоге… Сиял счастливой улыбкой идиота от уха до уха, преданно заглядывая Джареду в глаза – но с умилительной и несвойственной ему деликатностью игнорируя никак не желающие заправляться обратно в хлопковые «Saxx» причиндалы друга. - Черт… Блять, Чад, да свали ты уже! Я понял, едем – дай мне минуту! - Джаред раздраженно дернул плечом и отвернулся. - Оуу, чува-ак! Не злись – я же не знал, что всё так плохо! Наша нежная женушка никак не отойдет после родов, мм? Эй, не переживай, еще маленько потерпишь – а там пацан, глядишь, и в колледж пойдет, то-то вы с Жен оттянетесь! - С-сука, Мюррей, - Джа справился наконец со своей ширинкой и резко развернулся всем телом, нависнув над другом, - ну вот скажи мне, какого хера я тебя еще в школе не пристукнул, а? - Эй, детка, да ты бы умер на следующий же день – тупо сдох бы со скуки! Я тебе жизнь спасаю! Ежедневно! Хотя, по ходу, твоя семейная жизнь тебя таки доконает… УЙ! больно же! - Чад возмущенно потер белобрысый затылок, куда только что прилетело немаленькой Джаредовской ладошкой: - Ты, бля, хоть руки бы сначала помыл, онанист туалетный! АЙЙЙЙЙ!! Сука, Джара, не честно маленьких бить! Так, пихаясь и переругиваясь отработанными за долгие годы дружбы приемчиками, они и вывалились на улицу, к припаркованной у тротуара патрульной машине – стражи порядка, блюстители законности во всей красе, да. Чад нырнул за руль и завел Форд, пока Джаред втискивал в салон длиннющие конечности, стукаясь коленями обо все мало-мальски выступающие поверхности. - Что, пока дрочил – еще на пару дюймов подрос, Годзилла? ай, блин! - Хорош зубоскалить, Чад. Поехали – и выкладывай по дороге, что там случилось. Мюррей лихо вписал патрульную тачку в запрещенный разворот и погнал по 53-й: - Да хрен его знает, был звонок в диспетчерскую – типа в магазинчике корейца на углу свет от фонарика мелькал в окне, вот какой-то добропорядочный Джонни и побеспокоился о работенке для нас! Ща посмотрим... - Блять, Мюррей, да не гони ты так! Мы такими темпами щас на твою бабушку посмотрим, пусть она покоится с миром! Чад заржал, закладывая вираж, за который не то, что права – значок отбирать надо, и нарочито выпендрежно запарковался в переулке за магазином антиквариата корейца Чжана: - Приехали, мой нежный друг! АЙЙ, блять! - Потерпишь, мой нежный друг, - растянул губы в издевательской усмешке Джаред, и выбрался из машины. У Чада будто рычажок какой-то переключили на шкале «распиздяйство – работа» - вопросительно глянул на Джа, и когда тот кивком показал, мол, оставайся на месте, прикроешь, - молча прислонился к дверце, выверенным жестом расстегнув кобуру. Джаред рисковать не стал – беспечность для уличного копа болезнь смертельная – ствол достал сразу, и по-кошачьи мягкими шагами (такому в Академии не научат – либо дано, либо сиди и пялься на курсанта Падалеки, как дебил) двинулся к черному входу. Прижался к стене у самой двери, прислушался… черт, а ведь похоже, анонимный благожелатель напрягался не зря – внутри явно кто-то был… Джа не слышал, скорее чуял присутствие человека за дверью. Оттолкнувшись от стены, махнул Чаду – тот кивнул и двинулся вкруговую, к парадному входу. Джаред замер, давая себе мгновение покоя перед принятием решения – тренированное сознание само подскажет оптимальный вариант… Не успело. Ни сознание, мать его, ни тело. Проебал сержант Падалеки нужный момент – а потом будто со стороны слушал выстрелы, и это гребанное, родное, нелепое айканье Чада, и шум падения тела… И будто издалека смотрел, как здоровенный чувак в его собственной форме выбивает тяжелую дверь плечом – легко, как картонную, плечо потом пару месяцев болеть будет, - и влетает в тёмный, пропахший лаком и пылью магазинчик… и снова бежит, перепрыгивая скорчившегося на крыльце парадного входа Мюррея, отмечая в долю секунды и дурацкую виноватую улыбку на выбеленном лице друга, и алое, сочащееся из-под прижатой к бедру ладони – «жив!... не опасно...»… И выпрыгивает, выталкивает нечеловеческим прыжком свое тело в темное русло проулка, где еще плавает эхо шагов убегающего засранца, которого НАДО ДОГНАТЬ. Сознание включилось где-то в районе складов, куда привела эта бешенная, на износ, погоня – причина убегать у грабителя была ровно та же, что у Джары – догонять. Ранение полицейского – это вам не кража со взломом. И забившийся в какую-то щель сучонок наверняка понимал это, иначе хер бы выдержал такой забег – Джа если и был в чем по-настоящему хорош в этой жизни, так именно в беге. Бог бега, шутил Чад… нет, блять, не надо бы сейчас о Чаде. Он справится. А ему, Джареду, сейчас надо справиться здесь – не упустить, не облажаться, не дать уйти этому зарвавшемуся ублюдку… Джа замер на развилке между двумя рядами контейнеров, бесшумно и длинно выдохнул, восстанавливая зашедшееся дыхание – и шагнул влево, снова доверившись своему хваленному чутью. Один сбой – не повод для паники, так? Он верил себе столько лет – и не собирался позволить какому-то воришке заставить себя усомниться. Фонарей в этом месте отродясь не водилось. Местные власти давно уже перестали тратить деньги честных налогоплательщиков, ввинчивая лампочки там, где к вечеру того же дня от них оставались только воспоминания. Темнота была бархатной – Джа не то чтобы подумал об этом, не подходящий был бы момент для поэтических метафор… Скорее, почувствовал. Только южные ночи умеют быть такими – беспросветными, из теплого черного бархата, в котором тонут любые звуки и очертания. Джаред шагнул вперед – и сердце взорвалось, заметавшись, как сумасшедшее, в гулкой пустоте груди… кто-то был рядом. Совсем близко! Все тревожные системы Джареда сиреной орали об этом, но в поднявшейся внутренней суматохе было не разобрать – где именно. И тогда он сделал самое глупое, что только можно было представить, такое дурацкое, что даже Мюррею бы не пришло в его укуренную башку - длинно выдохнул сквозь зубы и позвал: - Эй… я знаю, ты здесь. Голос Джареда камнем упал в темноту, и темнота ответила: - Здесь. Голос был такой, какой темноте и полагается – низкий, глухой, от которого почему-то встали дыбом волоски на коже под форменной рубашкой. Нет, не опасный был голос. Измученный. Но такой, что понятно становилось сразу – он, тот, за которым Джа нёсся 14 кварталов, ответил не потому, что сдался… а потому, что играл честно. Джаред ведь сглупил, хер знает почему, что на него накатило тут, среди этих ящиков и заброшенных амбаров, - но ведь сглупил, подставился, как малолетка… выдал себя: хочешь – стреляй его, как зайца в тире, хочешь – беги от него, точно зная, где он стоит. Не выстрелил. И не побежал. Отозвался. И от этой странности все как-то неуловимо изменилось… Словно мир сошел с привычной орбиты, но сам пока этого не заметил. Джаред шагнул на голос, безошибочно определив место – и сполз по дощатой стене на землю, опустившись точно рядом с беглецом. Тот сидел так близко, что Джаред плечом ощутил тепло его тела сквозь рукав рубашки - наверное, это было первым, что он реально почувствовал за этот вечер. Он отодвинулся. Странное оцепенение уходило, выветривалось, как алкогольная эйфория у загулявшего пьяньчужки под утро… и сидящий рядом человек как будто понял это: - Погоди.. слышишь? Минуту еще погоди… я закурю. Джа кивнул, проглотив уже готовое сорваться с языка привычное «Вы арестованы за…», и сообразил, что в такой темноте парень вряд ли мог увидеть его ответ - и уже собрался разлепить склеившиеся, запекшиеся губы, чтобы сказать «давай, кури» - но тот увидел как-то… Догадался. И темнота лопнула, расступившись, корчась от ожога, когда вспыхнула спичка. В её неровном свете Джаред увидел потертую синеву джинсы, плотно облегающей чуть кривые ноги, и рукав черной водолазки, - и уже хотел отвести взгляд, когда неожиданно натолкнулся на внимательную усмешку невозможного, золотисто-зеленого цвета глаз. Будто мордой в кипяток, блять. Будто ему снова тринадцать, и его поймали в раздевалке чирлидерш за подглядыванием… Спичка погасла, сняв с него необходимость что-то говорить – да и с хера ли он должен оправдываться перед этим уебком?! И за что? За то, что случайно наткнулся на него взглядом, когда вспыхнул свет? Что еще за хуйня лезет в голову! - Не парься. А сукин сын должен отлично зарабатывать чтением мыслей – непонятно, за каким чертом ему вообще понадобилось грабить магазины! Джа вдохнул острый и горький дым, разлившийся в воздухе, - курить он пробовал только в школе, не понравилось, а вот запах чужих сигарет любил тайной, стыдной, но неизлечимой любовью, - и буркнул, неожиданно закипая: - Иди на хер. Париться надо тебе, мудак. Мудак тихонько хмыкнул и выпустил дым кольцом – Джа прямо-таки увидел, как ехидно и понимающе скривился вызывающе яркий, девчоночий рот ( и когда, блять, ты ЭТО успел заметить, Падалеки?!) и изнутри плеснулось что-то густое, тяжелое, темнее сгустившейся техасской ночи. Даром пропали все халявные занятия с полицейским психологом по управлению гневом – «Сержант, Вы должны научиться контролировать свои эмоции, иначе однажды они начнут контролировать Вас!» - кажется, так говорила эта мисс-я-промою-вам-мозги, когда измотанный ночными патрулями Джаред сидел, тупо пялясь на её грудь, в кабинете зам.начальника участка. Лесом все пошло - подступающая волна гнева, отчаяния и чего-то еще, накопившегося, липкого, мутного, чему он не знал названия, накрыла с головой, начисто смыв остатки разума и казенной муштры о Законе и беззаконии. Непослушными от адреналина пальцами Джаред расстегнул кобуру и потянул наружу ствол, отвлекая внимание сидящего рядом: - Как тебя зовут, умник? Тот подвоха не заметил – не сработала на этот раз его гребанная магическая чуйка, расслабился чувак, - у курильщиков долгожданная сигарета всегда такой эффект вызывает, размягчение мозга, блять, не иначе... отозвался хрипло, сорванно: - Дженсен. Дженсен Росс Эклз, сержант – все равно ведь отпечатки срисуете в участке… Джа почувствовал, как в животе что-то лопнуло, не выдержав напряжения, и разлилось по телу истомным, медовым, животным эхом «Дженс-сен-н... Рос-с-с... Э-к-к-лз...» Такого зверского, мгновенного возбуждения он не испытывал никогда – хоть на полиграфе проверяйте, блять… Ствол уткнулся в тонкую ткань водолазки, точно в выемку над ключицей – навыки ничем не выбьешь. Джа рывком перекатился на ноги, нависнув над сидящим парнем: - Я Джаред. А теперь ти-х-о-о-о… Дженсен. Сиди тихо, пристрелю нахуй. Тот никак не отреагировал. Удивился? Испугался? Поди разберись… Замер, а потом затянулся так, что заалевший кончик сигареты на миг осветил запрокинутое к Джареду лицо… Нечитаемое, бесстрастное, красивое… блять, какое красивое! Джа со свистом втянул сквозь зубы воздух, впитывая каждую мелочь: белая, тонкая – даже сейчас заметно, какая тонкая! – кожа, россыпь золотистых веснушек, будто солнечная пыльца по скулам и на переносице… потемневшие до хвойной зелени глаза – отражающие, отвергающие Джареда… сигарета, зажатая в уголке блядских губ… и беззащитный, открытый сбившимся воротом излом горла под запрокинутым подбородком. Джен-сен-н… Ебанное наваждение. Изнутри трясло. Вены плавило от желания, от нестерпимой жажды… хотелось всего и сразу – убить, сломать, поцеловать, коснуться, трахнуть, искалечить… Джаред и сам не знал. Не чувствовал ничего подобного раньше. Никогда. Он медленно протянул левую руку, кончиками пальцев мучительно ожидая касания - и все равно содрогнулся, будто током ударило, когда пальцы встретили нежную кожу… девчонка, блять… такая кожа… предохранители сгорели нахер, тело выло и дрожало, расплавленное похотью… Ствол плясал в трясущейся руке, царапая ключицу под черной водолазкой Дженсена. Джареду нестерпимо захотелось это увидеть – сейчас же, Господи, прямо сейчас! - Сними.. сними это… - голос искажался, плыл, не слушался, Джа едва услышал сам себя… Дженсен услышал. Послушно завозился в темноте, - Джаред мог видеть обострившимся зрением только бледные кисти рук, хрупкие, но такие… мужские – иначе не скажешь. Дженсен безропотно потянул вверх водолазку, и из черноты сантиметр за сантиметром на Джареда обрушилась, навалилась беззащитная, оглушающая белизна его тела… впалый живот… реберные дуги сердечной клетки… плоская, твердая даже на вид, широта груди… темные горошины сосков… резкие линии развернутых плеч… запрокинутая шея… Сила и слабость. Вызов и подчинение. Джареда повело. Он облокотился о деревянную стену высоко над молчащим Дженсеном и уткнулся пылающим лбом себе в руку. Ствол, по-прежнему зажатый – приваренный! – в правой ладони, жил своей жизнью, выписывая неизвестные человечеству иероглифы под выступающей ключицей Дженсена. - Зажги спичку… я хочу тебя увидеть… - Джара не знал, кто говорит, кто делает это все за него… но остановиться уже не мог, не хотел. Там, за границей разумного, остался безупречный сержант Падалеки, примерный семьянин, несчастный муж и счастливый отец, друг, сослуживец и просто хороший, улыбчивый парень Джаред. Здесь, в стремительном водовороте бархатной южной ночи, был только он сам – какой есть. Внизу, на уровне его ширинки, с шипением вспыхнула спичка, вырвав из темноты расширенные зрачки глаз Дженсена и розовые, нестерпимо яркие на белой коже пятна, проступившие у него на груди и горле… Это сделало его несовершенным, почти некрасивым – но только окончательно сорвало плотину. Джа почувствовал, как кто-то, в тысячу раз сильнее его, выгибает ему спину в сладкой судороге, ломая хребет, превращая в Зверя… откликаясь пульсирующей болью в каменно стоящем члене: - Ооохх, блять… не могу больше… отсоси мне, слышишь? Возьми его в рот, Джен… Тот вздрогнул – впервые за все время, и Джа сквозь застилающий сознание кровавый туман почуял – это потому, что он так назвал его, "Джен"… и выстонал, выхрипел еще раз: -Ну же, Джен… давай… И чуть не кончил, когда тот отозвался своим невозможным, блядским голосом: - Сейчас, - и завозился тренированными пальцами взломщика у него в паху, жарко выдыхая Джареду в живот. - Сейчас… погоди… и убери пушку, слышишь? Куда я денусь… - и когда Джа уже готовился отказать, добавил, уронил тяжелое, веское: -…теперь-то? Джаред застонал в голос, отпуская себя, забывая себя, уронил чертов ствол куда-то под ноги, и толкнулся освобожденным членом вперед, сразу по самые яйца провалившись в такое мягкое, жаркое, жадное, что темнота фейерверками пошла… -…ох, блять… Джен… Боже, даааа… да, да, да!.. давай… сука… хорошо-о… блять, как хорошо! - так грязно, так охуительно свободно, так кайфово ему еще никогда не отсасывали. Дженсен дрочил у основания, другой рукой зажав в горсти тяжелые яйца, и сосал, как в самом похабном порно – втянув щеки, насаживаясь кольцом из неебически мягких губ на всю длину, выпуская и снова заглатывая крупную алую головку, чмокая, хлюпая и задыхаясь… Выпускал весь член изо рта, лез острым языком в дырочку, прихватывал толстую упругую вену, оплетающую ствол, оттягивал нежную кожицу, вдыхал пряный, острый, животный запах Джаредовой мошонки, и снова жадно заглатывал горячий, скользкий от слюны и смазки член. У Джареда подгибались колени, ноги разъезжались нахер, как у новорожденного жеребенка, рука, наверное, до костяшек стерлась о доски стены, добавив к этому сумасшествию железистый запах крови, в ушах прибоем шумел зашкаливающий пульс… - О, да-а... ебаный в рот… вот так, так… а-аххх… блять, Джен… сучка… шлюха! Давай! Мой… ты… Дженс-с-сенн… давай, давай, соси… да-а, да, да! В глазах мело цветной метелью, осознание происходящего – ему, Джареду, убежденному гетеросексуалу, почти гомофобу, отсасывает где-то на складе незнакомый мужик, красивый, чужой, охуительный, но главное – МУЖИК,- сводило с ума, накрывало новой волной возбуждения… собственный голос, бесстыдно озвучивающий всё то, что всегда хотелось, но никогда не смелось сказать ни одной девчонке, даже шлюхе, во время отсоса… это выносило, выхлестывало, выжигало остатки разума, и странным образом откликалось глубоко внутри необъятной нежностью – не заглушающей, а только усиливающей пожирающую его душу и тело похоть: -…давай, детка… вот так, соси его… о,да! хороший мой… соска, сучечка… я ебу тебя, ебу тебя в рот… да-а, да, давай… Джен, давай! Не могу больше... сейчас... - он попытался оттолкнуться, выскользнуть из этого рта прежде, чем взорваться нахер, но Дженсен не дал, вцепившись мокрыми ладонями за задницу, и Джаред кончил, содрогаясь всем телом, молча хватая ртом разреженный воздух, и чуть не кончил снова, почувствовав, как тот глотает его сперму – много, очень много, в крупные три глотка, которые прокатываются по его хрупкому горлу, так завораживающе белеющему в темноте… - О да-а… Господи Боже, ебанный свет! Как же хорошо-о… - Джа содрогнулся в последний раз, чувствуя, как стремительно разливается по телу восхитительная слабость, и почти что рухнул сверху на откинувшегося к стене Дженсена. Его лицо вдруг оказалось так близко, что дыхание будто выбили, пнув коленом в живот – зеленые глаза смотрели серьезно и уверенно, и спокойная радость, плескавшаяся в их глубине, что-то сделала непонятное с сердцем Джареда… и прежде, чем он успел понять, что именно, Дженсен потянулся к нему всем телом и выдохнул прямо в раскрытые губы: «я всё знаю, молчи» - и толкнулся ему в рот своим, мокрым, жарким, растраханным, пахнущим спермой Джареда, сигаретами и чем-то еще… Опустошенное тело изумленно молчало, наблюдая, как плавится его душа от этого поцелуя – это как-то сложно списать на похоть и недотрах, да, Падалеки?.. Джареду было похуй. На все и всякие домыслы души и тела – можно ведь подумать обо всем потом, правда? Не сейчас, когда его рот жадно и нежно исследуют чужие мужские губы, а голова кружится от запаха соленого пота и незнакомого мужского парфюма… И по пустому, звенящему от недавнего оргазма телу уверенно скользят, по-хозяйски ощупывая, трогая, поглаживая, изучая, сильные, жесткие, нервные пальцы этого мужчины… Дженсена… Темнота расступалась, выцветала, линяла в предрассветную серую мглу. Дженсен, вырисовывающийся из нее, был мучительно прекрасен – до слез, до боли, до предчувствия новой волны сметающего разум желания… - …всё хорошо… слышишь, Джей? Так бывает… ты просто раньше не знал, что так бывает. Отдыхай… не спеши – я рядом. Я никуда не денусь теперь. Джаред потянулся обнять, подтащить поближе к себе, прижаться плотнее – и наткнулся ладонью на каменный стояк под истертой джинсой. - Черт, ты… Джен, я не знал… не знаю, как надо. - Перестань… всё еще будет, потом… как надо. А пока – просто потрогай, хорошо? Не дрочи, просто – потрогай его… Джа потянул язычок молнии, мгновенно задохнувшись от вновь нахлынувшего возбуждения… Блять, как этот незнакомый парень – мужчина!! Преступник! Беглец! – умудряется так легко и естественно вести себя, превращая дурдом и разврат в нечто прекрасное и такое ПРАВИЛЬНОЕ? У него был самый красивый член, какие Джаред когда-либо видел. Не то что бы Джаред Падалеки был большим знатоком в этих вопросах – все, виденное им в общей душевой и сортирах, никогда не оценивалось им с точки зрения красоты… но он точно знал, ЭТО - очень красиво. Длинный, не слишком толстый, ровный ствол был перевит тонкими жгутами набухших вен… розовая головка сочилась смазкой – тяжелая прозрачная капля выступила из темной щелочки посредине и скатилась Джареду на ладонь. Не понимая, что делает, он наклонился и слизнул её со своего пальца… Было солоно и сладко. Дженсена выгнуло дугой, рот жалобно приоткрылся в немом крике… Джаред обернул его член своей ладонью, и склонился ниже, жадно втягивая терпкий запах, разглядывая вблизи это совершенство… - Джен… можно... я его поцелую? - Блять… Джей, ради Бога… сделай уже… что-нибудь! пожа-алуйста... Джареда ощутимо тряхнуло от этой отчаянной просьбы… от того, как растекался в его руках этот невозможно красивый мужчина. Он широко и медленно лизнул головку, так мокро и так грязно, как только мог себе представить… и стал лихорадочно и страстно выцеловывать весь член, уздечку, ствол, дырочку на головке… - О, Боже… Джей… что ты делаешь… - голос Дженсена наконец поплыл, растеряв всю свою невозмутимую уверенность. Теперь он почти скулил, жалобно, тонко всхлипывая… как девчонка, как самая настоящая девчонка – только в тысячу раз лучше! Бесстыднее, откровеннее, прекраснее. - Скажи, как ты хочешь? Что тебе сделать, Джен? Скажи… я хочу… хочу тебя… - Трахни меня… - еле слышно, задушенно, отчаянно и открыто – так, что Джареда выгнуло над землей, бросаясь кровью и бешенным желанием в снова налитый, колом торчащий член. Он навалился всем телом на Дженсена, подмяв его под себя, распластав, разложив его по земле, окутав его собой… слепо и бездумно зашарил руками, стягивая тесные джинсы, чувствуя, как заходится сердце от поскуливающих звуков, срывающихся у Дженсена в полузабытьи, как тот отчаянно пытается помочь, выворачиваясь из штанин, бесстыдно приподнимая зад, чтобы удобнее было стащить трусы. - Какая же ты шлюшка, Джен… какой же ты… мой! сучечка моя… сладкая… хочешь меня, да? хочешь, чтобы я тебя выебал? Скажи,ну… давай, мой хороший, скажи мне… - Дда-а-а… Д-дджей, пож-жж-жалуйста!.. - теперь Дженсен уже откровенно скулил, заикался, ныл, выпрашивая горячий член в свою задницу, вертел ею под Джаредом, толкался назад, искал, ждал… И Джаред не стал тянуть, и только нащупав рукой плотную узкую дырку, втиснулся туда сначала одним, а потом сразу тремя пальцами, раздвигая, растягивая эту жаркую тесноту, задыхаясь от осознания происходящего, от запредельной, безграничной пошлости и красоты того, что они делают… и ударил Дженсена по белой круглой половинке похабно откляченной задницы, и когда тот замер от неожиданности и тихо, возбужденно выстонал «Дже-ей...», приподнялся и развел, раскрыл его маленькую жопку, приставив липкий от спермы и смазки член к самому входу… и начал вставлять, засовывать его внутрь, толкаясь, сантиметр за сантиметром втискиваясь в эту охуительную горячую дырку, бешено пульсирующую вокруг его члена… -...так, Джен? Ты этого хотел? Хотел, чтобы я тебе вставил? Выебал тебя в жопу, да? ах-х, какой ты узкий… сучонок мой… сладкий… ну скажи, так? Хорошо? Нравится тебе? - А-аа… д-да, да,да! Да, Джей, ради Бога… да! я хочу… хочу… всего тебя… внутри.. давай, давай, да! еби меня… еще… - Аххх, сука!… какая же ты сука, Джен.. Ебливая сука… самый лучший… самый красивый… такой охуительный… мой, только мой! Давай, подмахивай мне, вот та-ак… Джаред уже вколачивался в распятого на земле голого Дженсена, оставшегося в одном, чудом уцелевшем тяжелом полувоенном ботинке – размашисто качался на руках, почти полностью выходя из растянутой дырки, и снова вбиваясь по самые яйца, глухо шлепавшие по яйцам Дженса… и смотрел, смотрел, как завороженный, больно и неловко вывернув шею, как исчезает в покрасневшем, припухшем колечке входа его вздутый член… и выходит обратно, вызывая у Дженсена тихое «аааахх…», выворачивая мышцы... и снова таранит его задницу, и тот откликается ноющим хныканьем. Джаред думает, что мог бы ебать его вечно, и, наклонившись, прихватывает Дженсена зубами за загривок, как кобель свою суку, и шипит ему в самое ухо: - Вот так, ддавай, ебись, мой сладкий, подставляй мне свою дырку… как же хорошо тебя ебать, Джен… - и тот неожиданно выгинается над землей с такой нечеловеческой силой, что тяжеленного Джареда приподнимает, как на качелях, и заходится в сплошном крике, кончая… И Джаред дуреет окончательно от этой покорности, от этой отзывчивости, от того, как заводит Дженсена его грубость, с какой готовностью тот откликается на его дикое, темное возбуждение – и толкается ему в задницу изо всех сил, выстреливая жгучей от похоти спермой глубоко в затраханного, скулящего Дженса… своего Дженса – его сейчас не нужно об этом спрашивать, Джаред просто знает, знает всем своим нутром, звериным и человеческим – он его никогда никому не отдаст.