i call them 'alon again, naturally'

Луи покупает любовь у других людей. Он нацелено пропагандирует среди молодых образец юности и зрелости в лице собственной щетины, и намеренно пропагандирует для себя алкогольную какофонию, не желая знать, с кем когда-либо просыпался. Луи покупает им текилу, они – его заходящиеся в дрожании губы. И эта комбинация его возраста, его потраченных лет, и он наклоняется к лучшим друзьям, говоря я так много не успел, когда перед рождественским снегом задул двадцать пять свечей и почувствовал себя лучше, чем мог бы вообще быть. Он покупает себе текилу и говорит, что, возможно, доживет до двадцати девяти. Это случилось, его мысленные двадцать девять, когда он сидел с миловидной сотрудницей, вечно отлучавшейся на поездки, привязывая один конец мира к другому, а он все еще был в Манчестере и был учителем, у него все еще была щетина. По правде говоря, они были скрытными друзьями, просто неуместно переглядывающимися на работе, ходящими вдвоем на свадьбы общих друзей и ночующими друг у друга потому, что у них, по ощущению, дома-то и не было вовсе. Это случилось в день, по типажу которых Луи никогда не напивается так, чтобы не помнить. Она говорит, что обручена, а он перетягивается рукой к бармену, трогая его за рукав. Он белесый, из грубой ткани и с пивными подтеками, но рука под ним загорелая, изрисованная и часы на кисти указывают на половину одиннадцатого. Однажды он засекал время до одиннадцати, чтобы доспать около пяти часов, не задерживаясь у работы. Однажды он перебивал тягу, и дожидался двенадцати, чтобы поздравить близких с наставшим днем рождения, однажды- Ох, к черту, у бармена бейджик с игристым, как вино, именем Гарри, румяный нос и подлинный свет в темных глазах, он улыбается и канадский флаг позади него огромен, как и стеллаж с пустыми стопками за спиною бариста. Они пьют на рабочем месте, бармен застукан на месте, сладкое Гарри ласкает его язык шипучим дрожанием, пусть Она выходит замуж, сегодня он женится. Это случилось в день, когда ему захотелось прожить до сорока, и он почувствовал, что хочет влюбиться за ночь. _ По правде говоря, его дразнят так же много, как и он сам. Ты не можешь перечитывать этот рассказ по сотне раз, словарный запас ограничен, как насчет английской литературы, чувак, где же нужный человек, прекратишь ли ты метаться – он думает об этом, когда все еще не говорит с Гарри и не знает, сможет ли. Перед ним пустой стакан от бренди, перспектив и благоразумия, поэтому он думает, как знакомится с людьми обычно, а затем засыпает на ближайшие часы в их постели, чтобы не вспоминать о содеянном более. Луи смотрит на Гарри, топящем ножку от бумажного зонтика в алом напитке где-то за стойкой, и думает, что это впервые кажется таким простым, но таким сложным. Как-то раз он облажался, когда поверил, что жениться – это что-то новое, чистое и необходимое ему, чтобы начать жить, как человек без своих предрассудков. Но он посмотрел на близких, у которых в двадцать три уже были жены, и ему сказали, что он был лучшим шафером, и он только сказал, что это получается у него лучше всего. - Это получается у меня лучше всего, - говорит он Гарри, поднимающему глаза. - Что? – переспрашивает тот. - Смотреть и замечать, - улыбается Луи так солнечно, насколько может, забываясь и неразумно смеясь. – Быть классным с классными людьми. - Ты клеишь меня? – переспрашивает еще раз Гарри, его голос на секунду становится несуразнее. - Пытаюсь. - Десять из десяти. Может, чуть больше, чем до сорока. _ Половина первого, а Гарри двадцать один, он говорит всем, что юриспруденция – это роскошь его знаний, пока он балуется малым и читает только то, что ему нужно, не имея понятия, кем был зачислен, но его волнует, кем будет отчислен. Его глубокий голос говорит о Калифорнии, свободных рубашках, о том, как красным хлещут волны в проблесках майского солнца, о том, как много он выпил, и о том, что они с баристом, ирландец с до дикости потешным хмельным смехом, спорят на двадцатку, что уйдут домой сегодня с кем-то. Луи изгибает брови. - Ух, - он наигранно дрожит, - с кем-то. - Я намерен выиграть, - заговорщески твердит Гарри, перегибаясь через стойку. Девочки* – вот что играет на фоне, его так смешит время и место, грязные фразы разлетаются по бару в ритмичном темпе, его колени невольно дергаются в такт, и он резко смеется, теряя самообладание перед полнейшей очаровательностью. Гарри склоняет голову в бок, улыбается подло и обворожительно. - Отвратительная песня, правда? - Очень. _ Как много песен о девушках, и у Гарри заканчивается смена, когда они встречаются ладонями в небольшой толпе, крутящейся под гитарные ритмы и забавную песню про время, и он находит его пульс, от чего все становится так, как Луи любит, - душно. Они знают эту песню, поэтому Гарри кричит я ехал в Австралию поездом, а Луи смеется, взвинчено продолжая, это может показаться тебе странным. Они ходят по одним и тем же половицам, перешептываясь касанием пальцев, нарочито сталкиваясь плечами, и Гарри глухо смеется в изгиб его шеи, прежде чем сказать: - Вот же черт возьми, - Луи оборачивается, и ирландцы одаренные харизматичностью люди, поэтому Найл, как говорил он сам, наполняя кружку, потрясающе вжимает тела в столешницы. Юные, девичьи, под часами у канадского флага, где тикают лишние двадцать долларов. Я прибыл домой и потерялся снова. - Поцелуй меня, - говорит Луи. - Что? – переспрашивает Гарри, и Луи уже не в мочь. - Поцелуй меня, - вторит он, - я спасу твои деньги. И это пытка никогда не закончится. Луи целовали под софитами, на глазах у полицейских и у собственной матери, целовали за городом, в центре Манчестера и на пожарной лестнице английской новостройки. Его целовали в изгиб плеча, кисти рук, целовали его слезающий загар на тяжело вздымающейся груди, но его лицо не брали в руки, и над его головою не рябили старые лампы, и никто не пел о любви так близко, но так далеко, и его никогда не целовали в губы, будучи едва ли выше и будучи нежнее настолько, насколько ему никогда не быть. Рубашка на Гарри лоснится к его пальцам, цепляясь за ноготки, его дыхание кусает разгоряченные губы и душит поцелуй, и Луи готов разбиться о чрезмерное пренебрежение дыханием всем телом, лишь бы оно горело так, как сейчас. Это половина второго ночи, Кэл выходит на работу, никто из них не платит двадцатку. _ - Ты знал, что Уальд тащился по мальчикам? - Ага. - Мне было бы обидно, стань это всем известно. - Ну, ты типа мертв уже, - говорит Гарри, и пальцы его нагих ног сокрыты мокрым песком, пока о щиколотки дразнятся удары небуйных волн. - Ну, да, - Луи садится на песок. – Логично. _ - У меня есть друг, который всегда рассказывает, с кем он спит, - они ведут себя, как отвратительные люди, сплетничая о каждом, кто жал им руку в этой жизни, но когда Луи пропускает песок между пальцев, и, то ли волны сталкиваются, то ли Гарри дышит рядом, ему не кажется это зазорным. Манчестерский пляж пренебрегает синевой, вода серебрит, а пятиэтажные мотели неподалеку красиво излучают жизнь красным цветом вывесок, и оттенки алого путаются в их темных волосах. - У меня есть друг, который хочет замуж, - говорит Гарри, душевный парень с подвернутой темной джинсой на голенях. Луи слабо улыбается, и бармен говорит: - Его зовут Гарри. Кто-то в номере смотрит Субмарину, потому что Луи слышит слабый голос Тернера, поющий больше о чистом, чем о том, как ты выглядишь в чулках. Он поворачивает голову в сторону Гарри, с напряженным взглядом и полусидящим на песке. - Моего звали Луи. _ - Если бы у тебя была возможность пожить иначе, - спрашивает Гарри, и верхние пуговицы разошлись на его рубашке, - то что бы было? Его квартира похожа на отельную комнату, суженная и с ощущением, будто за окном июльское море, но над окнами нет широких горящих букв, они не слышат, как люди ходят по коридору, говоря о том, что утопили бутылки, не успев допить. Его простыни пахнут прачечной, мятые складки на них доводят Луи до мысли, что Гарри неспокойно спит, и он лежит у него на плече, пока тот задает вопросы. Он не видел жизнь такой, но жизнь не видела его и вовсе. - Насколько по-другому? - До абсурдности. - Будь у меня возможность, - говорит Луи, - я бы давным-давно залетел, потому что за все надо расплачиваться. Гарри смеется. Низко, глубоко, прикрывая глаза и тени от ресниц ненамеренно начинают казаться ярче. Гарри нравится ему оттого, что не гонится, не лжет, заставляя казаться в его же глазах доверчивым до одури, и Луи смеется вместе с ним. Не прекращает даже тогда, когда Гарри улыбается и едва ли держит глаза открытыми под ним, а затем, как дым, как лед опускается в рюмку, как когда тебе говорят что-то важное, он умиротворенно, неспешно, будто все идет верно, приподнимается и чувствует, как бедра Луи смыкают его ноги, как он прислоняется к нему, сидя на коленях. - А ты? – спрашивает он, и Гарри льнет к его плечу. - Возможно, - тихо и почти с желанием не говорить, - был бы там же, где и ты. Однажды он посмотрел в глаза жениху, который ждал у, покрытого цветами, алтаря, и спросил, боится ли он всего того, что последует после. И он сказал, думая, что Луи всегда говорит о том, что совершается сейчас, что лучше увидит ее сейчас в белом, чем когда-то подумает, что у нее будет возможность надеть черное. И это был Гарри. Все его сокрушительное, уверенное белое. Луи не смеется, пока Гарри улыбается и он касается его улыбающихся губ пальцами, а затем делает то, в чем должен быть убежден – он падает на спину, от чего его ноги подгибаются и он чувствует позвонками щиколотки ног Гарри. Они задыхаются на минуту, и даже если шею перетягивает жгутом только больше, секунды бегут, они не слышат, как разбивается фонарная лампа под окном, и ладони Гарри опускаются на его напряженную грудь. Его ладони накрывают крылья ребер, а большие пальцы – впадину меж них, и Луи стонет, чисто, открыто, с издержкой вздоха, выгибаясь на ногах молодого человека, от чего черная ткань сбитой рубашки и футболки прекращает быть поверх золотистой кожи, а окольцованные пальцы холодом, настоящим холодом и трепетом скользят взамен. Гарри нагибается, целуя меж тазобедренной кости, там, где нервы играют похотью, и Луи невольно поддается вперед, раскрывая губы в шатком стоне. Это первая ночь, которую он помнит. То, как оголились плечи, и Гарри прижался к нему, стоило только припасть к шее, где огнем разливалось спокойствие. То, как Гарри сказал какой ты красивый, нависая и вдавливая ладони в темную спинку деревянной кровати, стискивая пальцами дощечки, как только ей дали шанс биться о стену. То, как они поцеловались, и Луи не мог перестать сдавленно дышать в открытые губы, изгибаясь на простынях, стискивая чужие бока. У него будто не было дома и вдруг появилось место, куда можно вернуться, потому что Гарри говорит что-то обворожительное, что-то честное, пока Луи зарывается ладонью в его вьющиеся локоны, и все прекращает быть важным. _ Мы все на что-то идем, когда видим счета, и это было почти тем же самым – проснуться в пустой постели, пустой квартиры возле побережья с пустым именованием. У Гарри есть радио с погнутой антенной, улавливающей либо старые песни, либо песни, потешно желающими быть схожими со старыми, оно стоит на полке возле с готовыми завтраками, и Луи слышит голос парня, которые вчера предлагал девочкам спать с парнями своего возраста, и на этот раз он говорит ну, я думаю, нам пора идти, серьёзно, нам пора идти, и Луи говорит лишь: - Да пошел ты. _ Но он идет. Вдоль берега, где Гарри потерял ботинок и где они воткнули пустую бутылку с текилой, зная, что ее унесет прибоем. Через улицу с потухшими фонарями и дневным светом, вдоль паба к самой барной стойке, где канадский флаг уже не такой яркий и Найл, трезвый и с ясным взглядом, наливает молоко в чай. Гарри поворачивается к нему, скорее, чисто из рефлекса, протирая глубокий бокал. - Как твой голос, - говорит Луи, кивая на стекло в руках. - Спасибо, - улыбается Гарри, опуская его на поднос. - Я принес ключи, - запоздало произносит шатен, кладя их на лакированную столешницу. – Спасибо. Луи зол, потому что он помнит то, что другие не будут, и Гарри - исцелованный и им, и солнцем, самой жизнью, давшей ему господнее терпение, и он в широкой футболке с эмблемой какого-то магазина здорового питания, и с неубранными волосами, начавший говорить, как только это захотел Луи: - Послушай, - тихо начинает Гарри, - я был примерно в семи американских штатах, и я считаю это своим алиби, чтобы сравнивать с Манчестером, поэтому я хочу сказать, что мне никогда не было хорошо здесь. Наверное, это Джейк Багг, думает Луи, когда слышит песню, расходящуюся по бару, потому что ему лучше надеяться, что все будет так же просто, как в его песнях, после того, как Гарри красиво откажет ему в их маленькой истории. - Луи, - зовет он, и Томлинсон неспокойно смотрит на него, одетый в те же вещи, которые Гарри с него вчера снял. - Да? – отвечает он. - Я знаю, насколько это отчаянная попытка удержать тебя, - неуверенно твердит Стайлс, но он снимает кольцо с собственного пальца, неуверенно поднимая глаза, - я далеко не особенный парень, и мы встретились вчера, и- - Да. - Что? – переспрашивает Гарри, и Луи смеется, кусая губы. - Я сломаю твою кровать окончательно, и мы искупаемся в шторм, да, Гарри, да. И, возможно, это полнейшее удовольствие слышать то, как Гарри говорит мы обручены каждому, кому это интересно и вовсе, может, нет.