Росчерки. Штрихи

Mark Lenover – The Girl in the Window

Я визуализирую её ненависть: переливы красного, всплеск иссиня-чёрного, коричнево-мглистое марево. Она никогда не понимает, почему я растягиваю губы в улыбке, а, если бы и знала, то вряд ли бы сказала что-то мягче излюбленной констатации очевидного факта. Психопат. Её праведной злостью — прекрасной консистенцией кровавого бордо и демонической зелени болотных пущ — можно расписывать картины. Наверно, я бы продал их за миллионы, если бы хоть кто-то знал толк в этих рваных дорожках, перепутьях и неизменных тупиках. Боже, я ведь усмехаюсь ей лишь потому, что рад терять рассудок от огненного шквала неизменно горячего презрения. Пошёл к чёрту. Я смотрю на неё — сложенные крестом руки и пугливый взгляд дикой кошки — и почти закатываю глаза от наслаждения. Творение магии, пронизанная ею до кончиков пальцев, сотканная из древних заклинаний — симфония забытых бардов, потерявших свои чистые души в лесу. Схожу с ума: она мастерски плетёт моим именем паутину, и я попадаюсь в ловушку. Это твоя тюрьма. Бежит, срывается на крик, давится молчанием, расстреливает взглядом, цепляет и бездушно рвет меня на части. И я дышу золотистыми нитями её редких полуулыбок, которые она дарует стенам; и я оживаю, собирая алые капли кровоточащих ран: мне не добраться до её сердца иначе. Крики её я рисую в тетради и складываю листки во внутренний карман. Она кричит серым, угнетающе-больным, и с картинок меня осуждают раненые сказочные птицы. У них глаза-бездны и беспокойные сердца. Ты никогда не сбежишь. Упрямство ломает её напополам, и я впервые нахожу в своих масках серьезность. Забившись в угол на цветастом пледе, она читает книжку о нелюбви и искоса смотрит на мою тень на стене. Она ломается изнутри и, пожалуй, это и есть произведение искусства. Будто взмахи крыльев режут металл, а он расплавляется в то же мгновение, и перья — красные, жёлтые, голубые — становятся холодной статуей. Её клетка — моя душа. Моя клетка — её боль. Она находит брошенную мною усмешку, пальцами расчерчивает по своим губам, смотрит под рёбра, в биение чёрствой мышцы, и я понимаю, что писать картины страхами умею не только я. Кай. Я забиваюсь в другой угол и тихим, уставшим молчанием показываю ей свои скупые краски. Из всех цветов она с перечной горечью выбирает белый, который я не замечал, увлекшись мглой сине-ржаных закатов. И однажды, спустя сотни девяноста четвертых, я смотрю в молочный рассвет и сжимаю тёплые пальцы на своей раздробленной груди. Она дышит в спину, меж крыльев, на которых металл застыл старой ржавчиной. Я визуализирую её душу, и вместо одной — бесконечной, несломленной — на аккуратно сложенном листке всегда выходит вторая — падшая, спасённая. Из запертых клеток мы выпускаем раненых птиц и заново учим их летать. Взмахи крыльев серебристо-снежные. В своей тюрьме я остаюсь добровольно.