Дикий кот

Разговор с любовью всей своей жизни я решил не откладывать, оставив ковенского брата на «съеденье» белоусовцам. Он не дурак, лишнего не скажет. А дальше мяться и тянуть не хотелось. Мы расположились в каюте Феникса и я с отстраненным интересом осматривал стройные ряды книжных полок. — Когда ты понял, что любишь меня? — невпопад спрашиваю я, чтоб прервать неуютную тишину, повисшую между нами. Потому что я понял в моменте. Что именно рядом с ним я чувствую себя живым. Именно с ним не пытаюсь одеть маску. Что сейчас все серебро и золото мира, ветер и пламя напоминают мне только об одном человеке. Я видел его взгляды, но всегда принимал их как нечто временное, ненадежное. Я видел себя увлечением в его глазах и к блондину относился соответственно. Пока он не стал демонстрировать глубокую привязанность и нежность, не свойственную обычному любовнику. «Я скучал». Я по пальцам могу пересчитать каждую нашу встречу и теперь, вспоминая, я понимаю что всегда чисто инстинктивно искал его в толпе. Сперва это было просто забавно, что и среди пиратов есть достойные люди, полные верности и чести. Отчасти я даже восхищался им. Он был первым накама молодого пирата Эдварда Ньюгейта. Обычный юнга, который за годы пиратской жизни не скатился в пьянство и разврат, а обучился медицине и навигаторскому искусству, требовал от себя и накама дисциплины и жизни по чести. — Когда ты привел Эдварда как своего сына и не мог его отпустить, не вырвав себе сердца. В тот момент я искренне пожалел, что у меня такого не было и не будет. — Марко посмотрел мне в глаза и протянул руку, за которую я тут же схватился, придвинувшись ближе. — Я не умею так гореть. Я отдаю привязанность, но я не «болею» человеком каждый вздох. Это больше похоже на простой факт. Небо голубое, вода мокрая, Белоус лучший отец, я люблю тебя. — Это в миллионы раз бесценней моих вспышек острой любви. И явно лучше моего запечатления на тебе. Ты сам скоро будешь не рад, что связался со мной. — Это уже моя проблема! Во мне всегда не хватало огня, как бы странно это не звучало. На самом деле за запечатление я должен благодарить Ковен. Без шуток, именно благодарить. Ковен вбивает любовь только к своим, но также дает шанс построить отношения вне системы. На постоянной основе мы можем любить только семью, так что требуется либо принять кого-то как брата или сестру, как я и сделал с Луффи и Сабо. Либо это произойдет само, сознание просто выберет наиболее стабильного психологически человека в окружении, который хорошо к нам относится и привяжет прочнейшими цепями. Дети обычно уходят, так что их опекают до взросления. Соответственно никаких крепких родительско-детских связей быть не может. Я старательно держал связь с Дадан, отличаясь этим и одним своим существованием ставя под вопрос систему привязанностей Ковена. И теперь я вновь стараюсь вернуть ту крепкую связь с котенком Эдом, не допуская изменения в статусе семьи. Потому что иначе все мы бестолковые. Эмоции плещут, а пользы от этого нет. Не думаю, что без запечатления хоть кто-то из наших смог бы построить стабильную романтическую связь, которая продлилась бы годами. А так, да. В этот момент появляется Лекарь, который все-таки соизволил меня навестить и сказать, что игру в Тысячелетнего Графа он решил устроить и здесь. И мне и предстоит быть Графом. — Лекарь, милый, мы конечно семья, но иди нахуй. — рыкаю я, впервые видя удивление на лице златоглазого. Впервые не «целуя воздух», где был Лекарь. Вот Дьявол, похоже котенок Эд медленно выбивает из меня почтение к путеводным звездам Ковена. — Ты теперь не человек. Ты медленно становишься темным богом. Нужно же чем-то занять свою вечность! — Нахуй! — Понял, приду позже. Но ты все же подумай! И уходит также быстро, как и появился. Марко переводит на меня удивленный взгляд, рукой указывая на место, где был Лекарь. Я сдерживая тяжелый вздох. И впервые выдаю не официальную версию, а правду, как бы больно или мерзко это было. Рассказываю про историю зарождения и разные этапы. Про ковенские бордели, которые являлись единственным безопасным местом, потому что там не занимались сексом, а просто тискались в пижамках, смотрели сказки и делали массаж и масочки. Про то, как вбивают любовь к семье. Как ты привыкаешь спать в чужих гнездах, потому что там ты не один, там тепло и брат всегда прикроет. Феникс спрашивает про образование, которое мы упоминали с другим Эйсом. Он не интересуется образованием брата, там и так все понятно. Его интересует мое «смешанное». Я замираю. И не хочу говорить. — Соблазнение и убийство. — наконец произношу я. Все и так было понятно, когда я при всех говорил о медовых миссиях. — Понимаешь… Я рос на неблагополучном острове! Рабство, аристократия, сумасшедшие бандиты, кишащий хищниками лес и свалка, способная накрыть тебя лавиной при неосторожном шаге… Лучше быть готорым заранее… За моей спиной было двое младших братьев и женщина, приютившая нас. В случае пыток я просто не имел права даже открывать рот! — Другой Эйс вырос в другом месте? — спокойно спрашивает Марко и я понимаю по его напряженному тону, что все. Кому «все» я не понимаю и просто хочу, чтоб этот разговор прекратился. Я чувствую, что в груди что-то неприятно сжимает и мне становиться трудно дышать. — Нет, там же. — признаю я, нехотя. — Эй, мы можем остановиться? Я не думаю, что готов к тому, что ты меня сейчас бросишь… Феникс прожигает меня ртутными глазами, я сдерживаю желание поерошиться. А еще лучше превратиться в кота и уйти от разговора. Наконец он вздыхает и мягко тянет меня в объятья. — Так хорошо? — Да! И когда я решаю, что мой допрос прекратился, Феникс вновь спрашивает. — Ты понимаешь, что ты можешь мне отказать? В любой момент, в чем угодно. Я моргаю. Это глупо. Это же запечатление! Это навсегда! Само запечатление работает так, что моей парой будет человек, который хорошо ко мне относится. И не навредит. Я озвучиваю очевидное. И уверяю, что знаю свои границы. Умалчиваю, насколько они далеки. Не пытай мою семью, не убивай мою семью. Не торгуй мной и не причиняй много боли. — Если Лекарь внук Отца и при этом тоже Портгас, почему он так к вам относится? Я смеюсь. Лет пять назад если бы передо мной появился Эйс из Ковена вне моей просьбы, я бы вцепился ему в глотку нераздумывая ни секунды. — Мы ненавидим друг друга. Это внутренее саморазрушение, которое мы переносим на ковенских братьев. — пожимаю плечами. И предвосхищая вопрос, продолжаю. — Сестры другое дело. Их берегут и на них не распространяется наше внутреннее соперничество. Мы любим мать и правда ей благодарны. А Лекарь отличается только цветом глаз, волос и кровью, располагающую к семейности. В Ковене всегда говорили, что все Лекари благославлены богами, потому что их золотая кровь несет в себе главный посыл Ковена «Семья на первом месте». Лет десять назад в Ковене прекратили заключать договоры на замену. Если один участник умрет, второй обязан взять его роль и заменить умершего брата для нековенской семьи. Раньше это тоже считали проклятьем и даром богов. Потому что связи уже построены и тебя любят. Потому что ты замена и любят не тебя. — Во сколько ты начал обучение? — продолжает методичную пытку моих нервов мужчина. За время разговора я сам нахожу несколько моментов, где Ковен не прав, но это другое. Это внутренние дела Ковена. — Я не имею права говорить. Марко кивает и целует меня в висок. Я с облегчением понимаю, что тяжелый разговор окончен. Поудобнее устраиваю голову, укладываясь подбородком на его плечо и касаясь губами пульсирующей венки на шее. — Будет грубо, если я сейчас скажу, что люблю тебя? — Это будет сломанно. Я знаю, что он обнаружил много неприятных подробностей обо мне, за которые мог бы и погнать из каюты. Его рука, нежно поглаживающая меня по волосам намекала, что никто от меня избавляться не собирается и что это не последний наш разговор. Я понимаю, что не открою больше не малейшей тайны Ковена. Я виню себя, что не отрезал себе язык несколько часов назад и не зашил шелковой нитью губы. Сердце Марко бьется у него в груди и мое бьется в такт. Я не вижу во всех мирах света большего, чем в его глазах. Я решаю не ходить на корректировку в Ковен. Я не могу допустить, чтобы Лекарь узнал о моей доверчивости с Марко. Я не хочу терять то хрупкое доверие, что повисло сейчас между нами. Я не могу потерять это! Сегодня слишком много этих тяжелых разговоров и это утомляет. Без посторонних знаю, что наше смешанное обучение в обычном мире будет приравнено к пыткам. И знаю, что без него не осмелился заводить связи вне Ковена. Не осмеливался бы вообще выходить во внешний мир. Люди боятся боли. А мы больше всего на свете боялись, что наши близкие перенесут боль по нашей вине. Что враги придут по нашим следам. Что пытки вытащат из нас слова быстрее, чем нас покинет разум. Ковен жесток, сейчас я могу это признать. Но именно Ковен дает шанс жить, не боясь удара в спину. Не боясь ни сабли, ни кнута, ни шальной пули. Ковен не боится смерти. Ковен не боится боли. Ковен живет с высоко поднятой головой в любой ситуации. Ковен лапы сотрет в кровь, сломает когти и клыки, но не допустит насильственной смерти дорогого человека. Есть что-то справедливое в том, что за безопасность семьи мы платим собой. Эй, в сказках Русалочка тоже ходила по земле словно по битому стеклу ради любви, чем мы хуже? Я мысленно успокаиваюсь. Да, разговор вышел за официальные рамки, но и моя пара не пойдет войной на Ковен. И точно не побежит рассказывать все остальным. Мурлыканье зарождается в горле и я не сдерживаю себя. — Эй, Марко. Все хорошо. Я четко осознаю свою жизнь и свой мир. И я правда тебя люблю. — Я тебя тоже, йой. — тихо говорит он и это дороже тысячи помпезных признаний в храме любви. Все будет хорошо, я позабочусь об этом!