На-на... То есть Хачико...

На-на... Два слога по губам — как шепот, как молитва. Пальцами по щеке и в сторону сердца — перед сном. И хотя я до ужаса презираю все твои розово-слюнявые традиции — держи за меня пальцы крестом, хорошо?.. Нет тебя. До меня сегодня только дошло, что тебя нет. Нет моей Хачико. Хотя не так, нет моей Наны. Маленькой Наны. С большим, самым большим в этой истории сердцем. Нет. Как головой в холодную воду, как раскаленным лезвием к языку. Нет тебя. И то, что сейчас греет ладони, просто осколки стаканов с клубникой, а никак не твоя рука. Репетиции изматывают, занятия опустошают. Внутри меня стерильно прозрачный вакуум, а поверх — тонкий слой внешнего наносного пафоса, упертости, молчания. Я стараюсь изо всех сил только потому, что где-то там, на расстоянии миллиона световых лет, ты смотришь на меня, сжимая руки в маленький кулаки и, наверное, до сих пор веришь, что такие, как я, никогда не падают. А если и срываются, то просто летят вниз. В немом полете. Такие, как я, сейчас на дне, Нана, таким, как я, не хватает до ужаса запахов и звуков моря, дешевой квартиры с маленькой ванной на двоих, вкусного торта с надписью из взбитых сливок и твоих слез, Нана. Твоих искренних слез. Единственного, что еще плавит металл внутри меня. Не хватает. Я помню, как ты улыбаешься. Не посмею забыть. Интересно, не разучилась ли ты так легко и так вкусно поднимать уголки рта там, за размытым от постоянных дождей горизонтом... Не заставили ли тебя разучиться, Нана? Если это так, тень верховной жрицы настигнет смельчака везде, где он только может быть. Я жалею, что не оставила на тебе своей метки, татуировки или шрама, чтобы все знали, кто думает о тебе, сквозь миллионы километров и тягучую череду закатов-рассветов. Этот кто-то очень по тебе скучает, Нана. И по Ней почему-то тоже. Наверное, я старею, так, Нана?.. Знаешь ли ты, что я пишу тебе письмо постоянно? В моем кармане маленький блокнот и погрызанная ручка, теперь там нет места для пачки сигарет и тех самых ключей, но ведь и черт с ними, так, Нана? Я не позволяю себе пропустить хотя бы одно мгновение из моей жизни, которое может запасть тебе в душу, ведь ты просила писать тебе обо всем и всех. Отныне и навечно помимо Будды и Князя Тьмы в стеклянном мире под колпаком есть еще один постулат, еще один ветхий завет. Задумчивая Нана на крыше, в ванной, на барной стойке, на лавочке, в постели пишет письмо другой Нане, склоненной над колыбелью. Да будет так. Скоро наступит декабрь, и мне станет снова холодно в самом сердце Токио. Тогда я отыграю последние аккорды на своих двух голосовых, соберу старый рюкзак и возьму бессрочный отпуск. Ключ будет лежать в почтовом ящике, а два стакана с клубникой из магазина на углу будут блестеть при свете от падающих снежинок. Это ведь так красиво, Нана... И я обязательно наготовлю кучу всякой еды и куплю манги, и все это будет громоздиться очаровательным беспорядком на столе, пока ты сама не наведешь свой собственный порядок по только тебе известным законам. А может, я просто выключу свет в квартире, поставлю усилители на пыльный максимум и буду петь. Петь, срывая голос и спокойный сон соседей. Петь, пока твои апплодисменты не остановят меня. Петь целую вечность. Я даже готова надеть в середине зимы юката и взорвать тысячу фейрверков на седьмом этаже. Тогда поднимаясь по лестнице, ты услышишь мой голос в аккомпанементе разорванного неба, и ты будешь, ведь правда, Нана, будешь счастлива. Как пальцем по щеке и в сторону сердца. Или в сторону живота, Нана?.. Помнишь, длинные ночи с запахом твоих истерик, когда кто-то до ужаса очередной в твоей жизни, терзал струны твоей души, а ты прижималась лбом к моему плечу, и так банально засыпала, вздрагивая от потухших рыданий. Помнишь, Нана, как Сачико не давала тебе покоя, выворачивая тебя наизнанку и дико шевелясь пару месяцев спустя. Помнишь, как мы красили стены в прозрачно белый, чтобы скрыть след от плаката, который на самом деле был у нас обеих на сердце. Помнишь, Нана, как ты покупала билет, как шла по полному вагону, как падала на меня? Совпадение? Нет, судьба. Воспоминания сотрутся, Нана. Память ослабеет и уступит твоему такому светлому, в розовых цветочках будущему. Ты обязательно будешь счастливой, хотя бы потому, что хочешь этого. Планеты сойдут с орбит, а млечный путь будет смыт проливным ливнем, но ты, Нана, останешься там, в мягких туфлях с самым большим на свете сердцем. Я обещаю. И тогда даже Князь Тьмы опустит руки. Наверное, впервые в своей мифической практике он встречает такую счастливую, как ты, и такую упрямую, как я. И такую теплую и сонную Сачико в твоих руках. Два слога по губам, как шепот и молитва? Да нет же, две руки, Нана, протянутые к тебе. Два глаза, внимательно изучающие звездное небо. Два сердца, разделенные декабрем и погруженным в метель вокзалом. Две песни, шепотом в сторону колыбели и в зал при свете софит. И одна убегающая вдаль история, шелестящая мимо нас и прямо в нас, на двоих, нет, на троих. Банально, по губам и в сторону сердца. На-на... То есть, Хачико.