Трещины

— Ты домой идти собираешься? Пятница же. Ванда отрывает взгляд от блестящего монитора компьютера и поворачивает голову. Сьюзи — миловидная блондинка с ярко-накрашенными губами — нетерпеливо дергает собачку замка на своей джинсовой куртке. Через плечо девушки перекинута сумка. — Тебе не идет эта помада. Смотрится, как перезрелый помидор, — говорит Ванда и снова утыкается в монитор компьютера. Пальцы порхают по клавишам быстро и ладно. — Максимофф, — тянет Сьюзи, — у тебя отвратительный характер. И как только твой муж тебя терпит? Она опирается бедром о рабочий стол молодой женщины, извлекает из кармана куртки упаковку жевательной резинки и засовывает одну подушечку в рот. Комната тут же наполняется звучным чавканьем. Это Сьюзи специально. Смотрит на Ванду, улыбается глазами. Ванда же фыркает, выгибает шею, деланно цокает языком и вперивает недовольный взгляд в развязно ведущую себя девицу. — Если тебя увидит начальство, ему это не понравится. — Зануда, — Сьюзи наклоняется ниже, щелкает огромным надутым пузырем и громко смеется. — Идем, Максимофф. Серьезно. Кончай работать. — Я в любом случае сейчас домой. Меня ждут. — О! — Сьюзи понимающе усмехается. — Пятничная романтика? — Что-то вроде того. — Тогда не заставляй своего красавчика-мужа ждать. Если бы тебя не было, я бы заграбастала его себе. Ванда понятия не имеет, как так получилось, что она дружит со Сьюзи. С этой взбалмошной, ненормальной девицей. У нее — ветер в голове, губы накрашены ярко и густо, аж до рези в глазах, она любит жевать жевательные резинки, надувать и лопать пузыри, когда администрации нет рядом, громко хохотать и носить короткие юбки, не оставляющие места для фантазии. Сьюзи забавная, немного комичная, немного наивная. Она называет Ванду серьезной и даже строгой. Иногда еще награждает ее эпитетом «мрачная». Сьюзи нравится муж Максимофф. По-настоящему. Она всегда мечтательно закатывает глаза, стоит лишь Ванде упомянуть его в разговоре. Сьюзи оживляется, хлопает ресницами, елозит на одном месте. Но это выходит по-доброму. Сьюзи иногда говорит, что Ванда нашла себе удивительного парня — она ни разу в жизни не видела, чтобы люди смотрелись вместе так хорошо. Целостно. Вот что про себя добавляет Максимофф каждый раз. Они цельны. Везде. В любом мире. В каждом из миров. Сьюзи щебечет, щелкает жвачкой и поедает конфеты на рабочем месте. Что она вообще забыла в этом городе? Ванда иногда не понимает. Сьюзи скучно, она изнывает. Мужчин нет, молодых женщин тоже, лишь она одна да Ванда. Сьюзи мается от безделья, путает билеты, которые продает на кассе всем, кто приходит в музей. И снова мается. Это ведь небольшой городок. Даже не городок. Деревня Макино-Сити в штате Мичиган, располагающаяся на острове Макино в проливе Макино, что соединяет два из Великих Озер Северной Америки — озеро Мичиган и озеро Гурон. Ванда любит иногда смотреть в окно, когда по экрану монитора начинает плавать логотип компании Windows, бумаги ерошит ветер, влетающий в раскрытое окно. Максимофф смотрит на озеро долго. На его спокойную гладь, на косые лучи солнца, готовящегося сесть за горизонт. Лампочка на мониторе становится все ярче и ярче. А Ванде не хочется вставать, идти к выключателю и щелкать им. Электрический свет раздражает. Ей нравится это странное состояние, когда мир накрывают сумерки. Тогда все кажется еще более иллюзорным. Ванда смотрит, и вспоминает, и содрогается. Потом отводит голову, двигает мышкой и заканчивает работу. Ванде Максимофф нравится ее жизнь. Нравится просыпаться по утрам, тянуться в своей постели, переворачиваться набок и неизменно утыкаться носом в твердое плечо. Она всегда оставляет теплый след на чужой коже, а потом пытается перелезть через собственного мужа, чтобы спрыгнуть на пол. Иногда у молодой женщины это получается, а иногда ее ловят крепкие руки. У него глаза серые — сплошной пепел, и волосы такие же. Ванда улыбается, Ванда смеется. У нее красивый смех, счастливый. В этом мире все так. В этом мире она зовет его мужем, в этом мире она целует его в губы, в этом мире нет ничего, что было в том. Нет боли и крови, нет войн, нет никаких супергероев и супергероинь, есть лишь обычные люди с обыденными проблемами, простыми радостями и печалями. Ванде нравится этот мир. Она хочет остаться в нем навсегда. Макино-Сити живет ради двух вещей. Национального парка «Макино» и форта Макино. Максимофф иногда устает от однообразия названий. Она даже корчит рожи, когда Сьюзи протягивает «Маааакиииинооо» в очередной раз, смеется, качает головой. Дурачатся они. Ванда работает секретарем в музее, который сделали из местной достопримечательности — форта. Ну как секретарем, официально она значится им, но, по своей сути, делает массу разных дел и мелких поручений. Директор — дородный мужчина шестидесяти лет по имени Закария Бейкер — не скупится на зарплату своим сотрудникам. Его заместителю — сорокалетней сухопарой женщине Магде Прайс — не нравятся две молодые девчонки, как она именует Ванду и Сьюзи. Она вечно одергивает их, отчитывает, будто школьниц на уроке. Сьюзи фыркает. Говорит, что миссис Прайс действительно похожа на самое худшее воспоминание детства. Ванда лишь улыбается. Может оно и так. Она не знает. Ведь в ее детстве не было школы. Форт Макино принимает посетителей круглый год. Ванда иногда выполняет функции экскурсовода, но получается это у нее плохо. Вот Сьюзи щебечет, не умолкая, говорит и говорит, сверкает своей неприлично короткой юбкой, зазывно улыбается мужчинам-туристам да так по-лихачески каждый раз толкает Максимофф в бок, мол, смотри, хоть какое-то развлечение. А Ванде нравится. Нравится уединенность этого места, нравится покой двух Великих озер, нравится быть частью этого мира, словно островка в безбрежном океане времени и людских судеб. Она волосы в высокой хвост стягивает, сбегает по ступеням собственного двухэтажного дома и пешком доходит до работы. Сколько она так уже живет? Лет пять? А может и больше. Ванда не считает время. Ванда боится его считать. Ей кажется, что если она станет обращать внимание на маятник времени, на его безудержный, мерный ход, то все пойдет прахом. Это слепое предчувствие, плохие мысли, которые посещают ее время от времени. Тогда Ванда прижимается к собственному мужу, туда, к его груди, к теплу его тела, к ласковому шепоту в ее ухо. Ей покойно рядом с ним. В любом из миров. Максимофф приходит домой, когда на улице уже зажигаются первые огни. Фонари мигают желтыми глазами. Девушка кидает на тумбу сумку и стягивает со свих плеч куртку. Она разувается и проходит по мягкому ковру в большой зал. Дом окунает ее в уют, в тот самый семейный уют, который долгие годы казался ей миражом, химерой, что ей никогда не поймать за хвост. — Пьетро! — она повышает голос, упирает руки в бока. — Где ты?! — Здесь, — раздается над самым ее ухом. Ванда вздрагивает от неожиданности, хочет повернуться, но крепкие руки ее останавливают. Чужое дыхание щекочет женский затылок. Ванда лишь улыбается. — Закрой глаза, — голос у него глубокий и такой родной, отдается в ее голове теплом. — Что ты делаешь? — смеется девушка, когда ощущает, как ее ключицы начинает что-то щекотать. Что-то легкое, невесомое, нежное. Она упирается лопатками в широкую грудь, вытягивает шею, смешок вновь слетает с ее губ. — Пьетро, что это? — Это ты, — отвечает ей мужчина. Ванда хмурит брови и распахивает глаза. Она разворачивается лицом к мужу, а он протягивает ей цветок. Лиловые лепестки расходятся от желтой сердцевины. Растение хищное и красивое. Девушка берет его пальцами, аккуратно сжимает стебель. — Пьетро… — и качает головой. — Знаешь, как он называется? — интересуется он и тут же продолжает, — ванда. У него твое имя. Ванда Максимофф улыбается широко, так широко, насколько может. Пальцы с темно-алыми ногтями крутят подарок. Ванда моргает часто, закусывает губу и обнимает мужа за шею, крепко так, ощущая тепло его ладоней на своей спине. Она дышит часто, носом в мужскую грудь зарываясь. В другом мире Пьетро никогда не дарил ей цветов. Это не нужно было. Не нужно и сейчас. Но у нее перехватывает дыхание. Глупо, патетично, мелодраматично, даже дешево. Девочка в ней краснеет от смущения, женщина в ней принимает как должное, сестра в ней тянется к брату, жена в ней считает все это дурачеством — эмоции рвут. Выпутывается она из его объятий с легким смятением, ставит цветок в вазу, наполненную водой, и идет на кухню. Они ужинают медленно. Ванда изучает Пьетро внимательно. Он устал, и она это видит. Работа на стройке — не простое занятие. Особенно, когда надо подниматься в шесть утра, чтобы успеть на паром, идущий на материк, потом работать целый день и под вечер приезжать сюда. Благо, это не каждый день, благо, иногда Пьетро освобождается раньше. Они говорят часто. Ванда рассказывается про интерес Сьюзи, подначивает мужчину, за что всегда получает порцию щекотки. В детстве она ее страшно боялась. Не прошло это и с годами. Ванда визжит, отбивается от чужих рук, но Пьетро распластывает ее под собой, растрепанную, тяжело дышащую. Он целует ее с жаром, с глубиной, прижимает к себе так, словно хочет сплавить их тела в единое целое. Ванда сжимает его волосы пальцами. В другом мире она звала его братом. В этом мире он ей муж. Ванда впивается в его рот, пока ее губы не опухают, не начинают болеть. Это так глупо. Но иногда под ребра ударяет страх, иногда ночами она разглядывает Пьетро долго. Во сне муж кажется безмятежным. Ванда продолжает смотреть, думать. Это неправильно. Он ей брат. Она сердцем чувствует, что в их жилах одна кровь. Ванда закрывает глаза. Неважно. Все неважно, кроме Великих озер, этого острова, форта Макино, их деревянного дома и вечеров, наполненных желанной близостью. Ванде нравится быть обычным человеком. Роскошь, которая не была ей позволена. На следующее утро они грузят вещи в машину. Берут с собой корзину фруктов, бутерброды, бутылки воды и несколько теплых пледов. Рядом радостно носится золотистый ретривер по кличке Клинт. Собаку называл Пьетро. Ванда промолчала. Пусть так. Пусть в этом мире будут отголоски того, другого. От этого ведь не избавиться. Клинт скачет, трется о ноги, машет во все стороны хвостом, мужчина наклоняется, треплет его морду, Ванда же залезает на переднее сиденье и хлопает дверцей машины. Клинт — собака умная, он в один прыжок оказывается на заднем сидении, растягивается на нем, смотрит вперед, почти не мигая, вытягивая мощные лапы и кладя на них голову. Максимофф почему-то улыбается. Забавная собака, смешная такая, добрая. Пьетро заводит мотор, тот начинает урчать, как разъяренный лев. Они едут около двадцати минут на самый северный конец острова. Ванда говорит о работе, называет миссис Магду Прайс невыносимо скучной особой, кривится, а потом хохочет. Она крутит радио, теребит цепочку с красным кулоном на шее, опускает окно и смотрит вперед. Мимо проносятся гектары национального парка. Зеленые-зеленые, свежие, чистые, первородные. В Ванде просыпается подросток. Ей хочется высунуться в окно и заорать во все горло. Какая она дурочка. У нее такая сладкая, вольная жизнь. Максимофф думать боится. Машина тормозит на самом берегу озера. Девушке всегда было интересно, какому именно из двух Великих озер принадлежат эти воды. То ли Мичигану, то ли Гурону. Скорее, обоим. Это ведь воды пролива. Клинт выскакивает из машины, высунув язык, и тут же начинает носиться по мелкой гальке, гоняя одиноких птиц. — Только далеко не убегай! — кричит ему Пьетро. Ванда знает, что ее муж привязан к псу по кличке Клинт. Такая ирония. Девушка расстилает плед на траве, выставляет корзину с едой и стягивает с плеч куртку, потом закатывает простые джинсы до колен и вытягивает ноги, задирая голову к солнцу. Пьетро опускается на плед где-то за ее спиной — Ванда чувствует движение. Вода плещется у самого берега мерно. Озеро — не море. Озеро спокойно и величаво, не так смертельно и опасно. Ванде нравится вкус и запах озера, нравится вся эта потрясающая тишина, словно ты далеко-далеко от цивилизации, словно ты один во всем мире, накрылся чистым коконом и просто живешь. Это дурманит. Ванда улыбается. Она чувствует, как Пьетро кладет руки ей на плечи, как отбрасывает длинный темный хвост волос ей на грудь, прикасается к выступающим позвонкам на шее губами. Ванда чуть ведет плечом, одобрительно клонит голову. Мужские ладони обхватывают ее талию, тесно прижимают девушку к чужой груди. У Пьетро колючий подбородок. Ванда пытается отстраниться, мужчина сжимает ее лишь сильнее. — Не пущу. — Ты колешься, — смеется она. — Терпи, милая моя, — и вот подтрунивает же, подтрунивает. Они сидят так долго. Просто смотрят на озеро. Девушка тянется за яблоком, запускает зубы в его мякоть, брызгает соком. И он течет по ее подбородку. Ванда подхватывает его фалангами, облизывает пальцы. Пьетро сзади тихо смеется. Он целует ее в висок и вновь стискивает так по-хозяйски. Ей тепло и уютно в его объятиях, слишком расслабленно, слишком хорошо. Ванда изучает небо с перьевыми облаками, далекую полосу соседнего берега. Время от времени проносится Клинт, громко лая и виляя хвостом. — Ванда, — голос у мужчины серьезный. Но Максимофф рассеяна, не замечает этого. — М? — она чуть подбородок поворачивает. — Мне сон приснился, — говорит Пьетро. — Там были мы с тобой детьми. Жили в таборе, вели кочевой образ жизни, купались в речке у старого выгоревшего дуба. В него, кажется, молния ударила. Он стоял весь покосившийся, и листвы на нем не было. А мы плавали там. Нам лет по десять было, может меньше. А знаешь, что самое забавное? Мы были братом и сестрой. Представляешь? Ты ведь моя жена. Ты не можешь быть мне сестрой. Девушка напрягается, достаточно ощутимо для чужих рук. Молчит, кусает нижнюю губу, чувствуя вдруг, как холодный воздух кусает поясницу, как капризный ветер бросает пряди волос в лицо. Ванда чуть тянется, мягко расцепляет мужские руки на своей талии, ощущая, как мгновенно уходит родное тепло. Она садится, смотрит на воду. — А если бы мы были братом и сестрой, то что тогда? Пьетро молчит. Молчит так же долго, как и она. А потом все же произносит: — Это было бы аморально. Мы бы жили во грехе. — И ты бы никогда не посмотрел на меня, как на женщину? Тишина затягивается. Слышно, как ветер качает кроны деревьев, как собачьи лапы отбивают такт по гальке, как тихо шепчет вода, как шуршит плед от каждого движения двух людей. — Я бы не смог. — Пьетро признается. Ванда улыбается. — Но мы не брат и сестра. Не в этом мире, — говорит она, и сама все больше думает, что врет. В этом мире они тоже брат и сестра. Просто не знают об этом. Это тяжко — жить и помнить, что было, что происходит еще где-то, в той, другой реальности, в том мире. И какой из них более реален? Ванда не ведает. Ведьма лишена своей главной силы — ведания, знания. Она подтягивает к себе колени, ставит на них локти и наблюдает, как Пьетро играет с Клинтом. Как эта большая и грузная собака запрыгивает на грудь ее мужа, лижет ему лицо, Пьетро лишь мощным захватом обнимает Клинта за шею. Резвятся, как дети. Ванда смотрит несколько отстраненно, переводит взгляд на озеро. Думает. Вон какая складка пролегает меж бровей. Она помнит тот табор. Он действительно был цыганским. И ту речку она помнит. Неглубокая, жиденькая, течения почти нет. Подходит для детей, которым еще не исполнилось и десяти. Она помнит и тот дуб. В него действительно несколькими годами ранее ударила молния. И теперь дерево стояло пожеванным и опухшим. Ребятишки привязали к одной из его все еще крепких ветвей тугую веревку и прыгали в воду с тарзанки. В то лето она, неприкаянной, болталась и билась на ветру. Табор ушел. Игрушка так и осталась. Ванда ложится на плед, смотрит на солнце. Плохо, что Пьетро снятся такие сны. Плохо. У нее почему-то в груди ноет, она руку к сердцу прижимает, давит. Что-то не то. Максимофф смотрит на мужа и пса. Вот все было бы так всегда. Но время и судьбу не обмануть, не запутать иллюзиями. Ванда Максимофф начинает понимать это слишком хорошо, спустя пять лет мирной жизни. Это была короткая передышка, пять лет слепого счастья. Теперь все кончается. По стеклу бегут трещины. И сны — первая из них. Вторая приходит чуть позже. Совершенно обычное воскресенье. Пьетро долго валяется в постели, не выпускает Ванду из нее, треплет по голове забегающего в спальню Клинта. Пес выпучивает свои глаза-бусины, кладет морду на кровать, просит внимания и ласки. Девушка, когда мужчина отвлекается на собаку, хочет выскользнуть из-под простыни. Босые ноги уже касаются холодного пола, как чужие руки кидают ее на спину. Черные, как смоль, волосы взвиваются вверх. Ванда видит потолок, Ванда смеется, Ванда закрывает глаза. Пьетро оставляет легкие поцелуи на ее лице, ниже, на шею. Максимофф кривит рот. Деланно, напускно, у нее горло смехом клокочет. — Ты хочешь, чтобы я не могла ходить? — Неплохая идея, — отзывается он, стягивая простыню с обнаженного женского тела. — Ты определенно этого хочешь, — вновь смеется она. Смех тонет в поцелуе, в том, как мужчина проталкивает свой язык в женский рот. И тогда все затихает, остается лишь стук сердца под самым горлом и шум крови в висках. Они встают через час. Ванда собирает свои длинные локоны в высокий конский хвост, надевает медальон на шею, оправляет кофту. Пьетро ерошит свои растрепанные волосы, лениво раскидывается на диване, роняя голову на его спинку. Он наблюдает за девушкой с какой-то ленцой во взгляде, за всеми ее гибкими движениями. Ему нравится на нее смотреть. Она грациозная, словно лань, красивая чем-то особенным. Ему нравится ее смущать, заботиться о ней и никого к ней не подпускать. Он имеет на это право. Он — ее муж. Ванда же перекидывает сумку через плечо и кидает Пьетро ключи от машины. — Идем. Они паркуются на автостоянке перед супермаркетом. Ванда поправляет сумку на своем плече и спрыгивает на нагретый солнцем асфальт. Щурится, захлопывает дверцу машины, потом обхватывает руку мужчины, улыбается ему, и вместе они заходят в супермаркет. Максимофф бродит меж длинных полок, заставленных продуктами, набивает корзину крупами, макаронными изделиями, мучной и молочной продукцией, прибавляет фруктов, вертит в руках пакет сока, думая нужен он или нет. — Ванда… — М? — она чуть вскидывает бровь, но не отрывается от поиска даты производства сока. Если упакован давно, то покупать не стоит. — Ванда, — уже более настойчиво. — Ну что такое? — она поднимает глаза, и пакет сока летит на пол. Пьетро шатает. Он бледнеет, цветом кожи становясь похожим на утопленника, мертвеца, скулы западают, глаза закатываются. Корзина с продуктами с грохотом падает. Ванда в ужасе прижимает ладони к лицу. У ее мужа, у ее брата подкашиваются ноги, и дышит он так тяжело, надсадно, вязко, хрипло. И кругом собираются люди. Кто-то вызывает скорую помощь, как только на хлопчатобумажной футболке серого цвета разрастается первое багряное пятно. Ванда смотрит на него завороженно, немо, как-то отстраненно подмечает, что рядом с первым появляется еще одно, потом второе, третье и четвертое. Пять кровавых пятен. Путь пулевых ранений тогда. Пять. Ванда Максимофф приваливается к полкам с продуктами, у нее руки дрожат, кто-то поддерживает ее под локоть. И кровь перед глазами цветет. Ванде хочется завыть. Прямо здесь, прямо сейчас. Девушка приходит в себя в машине скорой помощи. Сидит рядом, сжимает теплую мужскую руку, гладит пальцами любимое лицо. Пьетро глядит на нее рассеянно, странным, расфокусированным взглядом. Она вытирает щеки пальцами, склоняется ниже, упирается лбом в раскрытую ладонь мужа, закрывает глаза. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Врачи осматривают Пьетро долго. Ванда выпивает уже четвертый стакан кофе, как он выходит из больничного кабинета. Она тут же взвивается на ноги, подходит к нему, заглядывает в лицо. Мужчина на нее не глядит, садится, обхватывает голову руками, смотрит, напряженно думает. — Пьетро, — и в голосе такая просьба, почти мольба, она пальцами ласково поворачивает его подбородок к себе. Пьетро разглядывает ее несколько долгих секунд. — Скажи что-нибудь. Пожалуйста. — Это была какая-то чертовщина, — тихо говорит он. — Я просто ощутил, как мне жжет грудь. И кровь пошла. Ванда, — он головой качает, — что со мной? Девушка обнимает его, прижимается телом, кладет подбородок на его плечо. Ванде страшно и совсем не хочется думать. Она не знает. Вернее, знает, но боится. Боится, что все идет крахом, что финал будет все тот же. Потому что не работает. Потому что реальности накладываются, один мир пересекается с другим. — Мне страшно, — шепчет она. — За тебя. Мне очень и очень страшно. Пьетро целует ее в макушку, обнимает рукой, привлекает к себе. Она кладет руку к нему на грудь, ощущает биение сердца ладонью, чувствует тепло кожи. Живой. И не надо страшиться. Это другой мир. Не тот. В этом мире они — простые люди. В этом мире шанс на счастье реален, а не призрачен. В этом мире он даже не знает, что брат ей. Этот мир такой, как надо. Ванда убеждает себя, Ванда шепчет это про себя. Ванда целует Пьетро, держит его лицо в своих ладонях, ласкает большими пальцами его щеки, и щетина колет женскую кожу. — Если ты что-то знаешь, расскажи, — просит он. Ванда лишь отводит глаза. Ложь во спасение. Ночью девушка ворочается, не может уснуть, сглатывает ком в горле, смотрит на мужа. Она гладит лицо Пьетро, пока он спит, ласкает фалангами его плечи и руки, сплетает их пальцы, сжимает чужую ладонь. У нее горло схватывает раз за разом. Она оставляет поцелуй на мужских костяшках и под утро все же засыпает. На следующий день на работе она ходит вялой и злой. Огрызается на Сьюзи, хамит миссис Магде Прайс, не выполняет поручения директора. Она все сидит, все смотрит в окно на спокойную гладь озера Гурон. Кусает свой палец, закусывает самую кость. И не может прекратить думать. Ее ест тревога. Такая сильная, такая ощутимая, ударяет куда-то под самые ребра. Ванда отпрашивается с работы раньше. Чтобы быть дома, чтобы встретить Пьетро, когда он вернется вечером со стройки на материке. Директор форта «Макино» Закария Бейкер смотрит на Ванду Максимофф очень внимательно, но потом кивает, отпускает ее. И девушка сбегает вниз по ступенькам, доходит до дома быстро. Она готовит ужин, вертится на кухне, только лишь бы занять чем-то часы ожидания. Клинт тычется носом в ее раскрытую ладонь. Ванда едва улыбается и треплет собаку по длинной шерсти. Через два часа на пороге ее дома появляется Сьюзи. Глаза зареванные, лицо опухшее, черная тушь потекла, яркая помада размазалась. Она кутается в джинсовую куртку и икает. Ванда нервно сглатывает, сжимает челюсть. Ей почему-то становится страшно. — Зайдешь? Сьюзи мотает головой, кусает губы, а потом начинает говорить: — Брата моего помнишь? Такой восемнадцатилетний паренек. Диланом звать. Он же устроился работать на ту же стройку, где и твой Пьетро. — Сьюзи чешет бровь, всхлипывает и продолжает. — Паренек он умный, но иногда сильно смелый. Сегодня полез слишком высоко. А там механизм какой-то забарахлил. Я понятия не имею, как все эти тросы называются. — Истерично и жалко. Ванда ощущает эту пугающую интонацию всей кожей. — И Пьетро твой полез его выручать. И… И… — Максимофф не надо продолжения. Она знает. Лишь раскрывает и закрывает рот. — Он упал, — пищит Сьюзи. — Свалился. И, — смотрит так осторожно, — насмерть. Ванда Максимофф стоит с каменным лицом. Она захлопывает дверь прямо перед самым носом Сьюзи, проходит в большой зал, садится на диван и вдруг начинает хохотать. Так громко, что если Сьюзи еще стоит за дверью, то точно слышит. Ванда смеется патетично, почти карикатурно и очень больно. Она сгибается пополам, прячет голову в своих ладонях, плечи ее вздрагивают. Ванда воет. Смеется и ревет. У нее слезы из глаз, смех из глотки. Вот оно все как. Меняй, не меняй, все лишь так. Итог один — он мертв. Пьетро мертв. Снова. Девушка прижимает ладонь к своей груди, слушает удары сердца и всхлипывает. И ведь погиб как — как тогда же. Защищая. Оберегая. Чертов супергерой. Без силы все равно геройствует. Эгоист. Одну ее оставил, совсем одну. Ванда сжимает пальцами обивку дивана, пес по кличке Клинт трется о ее ноги и преданно смотрит в глаза. — Не придет он. Не смотри так. А ведь как все начиналось. Так верно, так ладно, так правильно. Она заменила одну реальность на другую, заместила тот мир на этот. Тот, неправильный, с бесконечными войнами, со «Щ.И.Т.ом» и с «Гидрой», со всеми этими супергероями и Мстителями, с миллиардером Тони Старком и его снарядами, со своей магией и суперскоростью брата. Она выдрала из себя Алую ведьму и уничтожила Ртуть. Остались лишь Ванда и Пьетро. Она думала, что у них таких, совсем простых, будет шанс. Но его нет. Судьба требует свое. Ванда так и не понимает, как этот мир у нее получился, и чем он является по сути своей. Настоящая ли она здесь, или где-то существует еще одна она, та, что пользуется магией. Время столь нелинейно и миров так много. Сейчас это кажется неважным. Все в пустую. Он снова мертв. Она ведь пришла в себя уже взрослой, открыла глаза, прокашлялась и поняла, что не чувствует привычного жжения в ладонях, зарядов по телу, энергетических импульсов, и красное волокно более не сочится с ее пальцев. Она поняла, что это какой-то иной мир, рожденный ее невероятным желанием жизни. Себе, брату, всем. Она поняла это тогда, когда совершенно случайно увидела на улице знакомые рыжие локоны. В этом мире Наташа Романофф носила волосы длинными и улыбалась какому-то мужчине, солдату. Сначала Ванда подумала о Стиве Роджерсе, но потом пригляделась и поняла, что это не Капитан Америка. Кто-то другой, очень похожий на его лучшего друга из времен Второй Мировой. Наташа Романофф прошла мимо Ванды Максимофф по центральной городской улице, даже задела плечом, быстро извинилась и не узнала. Тогда-то ведьма и поняла, что в этом мире нет героев и злодеев, есть лишь люди. Она нашла Пьетро случайно, просто потому, что должна была найти. Она думала, что он ее узнает. Но нет, для собственного брата в этом мире она была незнакомкой, а потом стала женой. Ей казалось, что она обрела счастье и покой. Она не хочет быть героем. Она всего лишь хочет простого человеческого счастья. Но жизнь вновь напоминает, что играть с ней плохо. Ванда — всего лишь пешка, и не ей управлять временем. Энергия рождается в ее ладонях, заполоняет комнату красным, алым атласом. Ванда кричит, как кричала тогда, стоя в центре города, взмывающего в небеса. И мир взрывается вновь, сходится в одной болевой точке, в ее груди, в сердце, и расходится кругами. Реальности сливаются в одну. Внутри все клокочет, вибрирует. Алая ведьма падает на четвереньки на каменный пол, шумно дышит, и все плывет перед глазами. В осязаемую реальность врываются звуки. Автоматная очередь, стук солдатских сапог по камню, чьи-то крики, командный голос барона Вольфганга фон Штрукера. И прикосновение. Теплое. Узнаваемое. Родное. Ванда поднимает голову слишком быстро, и девушку ведет. Руки брата подхватывают ее, помогают встать. — Пьетро! — она бросается на его шею слишком поспешно, заставляя мужчину на мгновение удивленно сдвинуть брови. Он приобнимает ее за плечи и чуть отстраняет от себя. — Ты… Ванда не дает ему говорить. Ванда сжимает лицо Пьетро ладонями и прижимается губами к губам. Она знает, как все кончится. Знает, что в грудь ему вопьются свинцовые пули, что он героически пожертвует собой ради Клинта Бартона, прозванного Соколиным Глазом. Если не тогда, то потом. Если не сейчас, то чуть позже. Можно поменять реальности, можно изменить траекторию времени, но некоторые вещи остаются неизменными. Смерть заберет ее брата рано или поздно. Но она, Ванда Максимофф, выдерет у жизни золотые мгновения ее личного счастья. — Ты боишься этого? — тихо спрашивает она, едва отрываясь от его рта, и замечает, как брата инерционно ведет к ней, вниз, к ее лицу. Ванда чуть двигает уголком рта. Пьетро молчит мгновение, думает, изучает ее черты. — Нет, — наконец, произносит он. — Я давно этого хочу. — Он признается ей в своих тайных желаниях таким же голосом, каким говорил об этом на берегу озера в той реальности, хрупкой, шаткой, зыбкой, как и весь мир. Но Ванда улыбается широко. — Тогда, к черту, — с жаром отвечает девушка, подается вперед. — Не будем терять время. Пьетро и Ванда Максимофф. Ртуть и Алая ведьма. Брат и сестра. Ванда вновь целует Пьетро. Мир кончится. Будущего нет. Есть лишь слепое настоящее. Но здесь и сейчас им хорошо.