Тушь

Рассекая по пути километры рваных душ, Пусть по мне стекает пот, по тебе стекает тушь. 4-ре Апреля.

«Ты вконец рехнувшийся извращенец!» Хотел бы Санджи выплюнуть это ему в лицо. Зоро уверен, он бы выплюнул, с ядом и ненавистью, облекая слова в красивые обороты, заворачивая их в призрачный сигаретный дым. Выплюнул бы, но что-то Санджи всегда останавливает. Как только Зоро открывает ему дверь, что-то в лице Ророноа останавливает его от резких высказываний. И вообще от каких бы то ни было слов. Санджи просто молча проходит в комнату, грубовато оттеснив его плечом, задевая сумкой, рукой, дыханием. В квартирке Зоро самой тесной всегда была прихожая. В тесной квартирке Зоро Санджи всегда было мало места. Выпотрошенную на стол сумку он бросает в стену, но почему-то всегда зацепляет полки, и мелкая дребедень с хрустом и звоном сыплется на паркет. Зачем Ророноа вообще эта мелочевка Санджи не знает. Но с упорством душевнобольного сбивает их, якобы случайно запущенной не туда сумкой. Санджи садится на пол, возле самого стола, складывает руки на коленях и ждет. На этом его активность заканчивается. Зоро устраивается напротив. Не спеша перебирает предметы на столе, словно впереди у них вечность, а не несколько часов ночи. Берет каждую в руки, чуть задерживает дыхание, откладывает в сторону, пока пальцы не натыкаются на нужную. Он откидывает в сторону колпачок, тут же затерявшийся в бардаке – сейчас не время думать о мелочах, – и нависает над подавшимся вперед блондином. Глаза Санджи полуприкрыты, чтоб черная густая подводка ложилась ровными сочными линиями. Рука у Зоро тверда, ни единого лишнего штриха, а между тем, синева глаз темнеет, становится глубже и волнительней. Санджи моргает, медленно привыкая к тяжести на веках. Это еще ничего. Это еще только начало. Зоро отрывает в куче вещей маленькую стеклянную баночку-флакончик. В нем тени для век. Черные, рассыпчатые – они крошатся при малейшем прикосновении, но Зоро это только на руку. Он аппликатором мягко зачерпывает черный матовый порошок и аккуратно распределяет его по дрожащим векам. Тени мажутся, оставляют следы, мелкие частички пачкают светлые ресницы, осыпаются на бледные щеки, невесомо щекочут кожу. Зоро не спешит их сдувать, у них своя роль, так пусть располагаются поудобней. Тушь он накладывает густо-густо, чтоб каждая светлая ресница потемнела-потяжелела от черноты, чтоб высохшие частички падали на бледные щеки, чтоб краска комками сбилась на ресничках, утяжеляя и без того тяжелые веки. Взгляд от этого становится пронзительным, немного уставшим, но таким будоражащим. Санджи прикусывает губы – знает, что следует за ресницами. Он наизусть выучил весь ритуал от начала и до конца. Как и Зоро, который мог проделать все закрытыми глазами. Но какой от этого толк, если в процессе лишаешься большей части удовольствия? Удовольствия видеть, как окрашиваются румянцем бледные скулы, как прикрывает глаза блондин: то ли от стыда, то ли от смущения. Как чернеет тонкая кожа век. И взгляд синий, с поволокой – чернеет тоже. Зоро берет помаду и смотрит на бледные до синевы губы, затем в прикрытые тяжестью век глаза, синие-синие и не удерживается: обхватывает руками шею, крепко, но не больно, и целует глубоко, как позволено только ему. До слабого головокружения. Будь на губах помада – размазалась бы к дьяволу. Но на тонкой чуть покрасневшей коже ее пока нет. Это и к лучшему, думает Санджи, когда его снова бесцеремонно целуют. Захват на шее становится сильнее, возбуждение от этого тягучей волной скручивается в животе. Сладко замирает сердце от предчувствия – вот еще чуть-чуть, еще немного крепче – и станет совсем хорошо. Но Зоро вовремя разжимает пальцы, освобождая дорогу крови. Тупая боль бьется в затылке, заставляя блондина недовольно поморщиться: а ведь еще немного и… Зоро зачерпывает кисточкой помаду, густую, маслянистую, и водит ею по губам, царапая жестковатой щетиной тонкую кожицу. Не до крови, нет. До саднящих тонких, едва заметных полос, что за слоем сочно-бордовой помады и не видно то совсем. Но ощущаются они от этого только сильнее, глубже. Санджи резко хватает ртом воздух и захлебывается дыханием – Зоро не отрываясь от работы, кладет свободную ладонь на его промежность. От дрогнувшей руки излишек помады заходит за краешек губ. Он с трепетом стирает его пальцем. Еще рано. Время за необычным занятием тянется медленно, сиропом растекается между ними, обволакивая таинством все происходящее. То, что ни один из них не может объяснить. То, от чего предательски подрагивают руки Санджи, и волнительно, недостойно нормального мужчины, кружится голова Зоро. Он прикрывает глаза. Мгновение. Секунда без накрашенного Санджи перед ним возвращает пошатнувшийся мир на место. Кончики пальцев зудят, но Зоро все равно не торопится. Медленно, предвкушающе медленно откладывает тюбик помады и тянется к светло-голубой рубашке. Крохотные пуговки выскальзывают из петлиц с легкостью самоубийц, раздумавших вешаться. Санджи задерживает дыхание – плеч касаются горячие, до мурашек обжигающие пальцы, ткань сползает издевательски волнующе, за миллиметром миллиметр открывая взгляду незагоревшую кожу. Дыхание Зоро замирает тоже. Почему-то каждый такой раз – ритуал – как в первый: помада цвета запекшейся крови, черные рассыпчатые тени, крошащаяся от легчайшего трепета ресниц тушь. Белая кожа, без малейших следов, словно и не целованная ни разу. Чушь, уверен Зоро, просто за время разлуки багровые следы, ссадины и засосы успевают сойти. И буквально сводит с ума сама возможность красить заново чистое, без единой родинки, без единого изъяна тело. Санджи еле заметно дрожит. Голодный взгляд обжигает не хуже рук. Дернувшийся кадык словно призывает к действиям, и он с тихим, ненавидящим стоном припадает к горлу. Вонзается ногтями в плечи и целует шею – воротник футболки широкий, есть, где развернуться. Зоро откидывается назад, позволяет оседлать блондину бедра, чувствует, как он намеренно проходится возбужденным членом по его промежности. Рубашка ненужной тряпицей устраивается на полу, сверху растянутая футболка; и два голодных взгляда вцепляются друг в друга в серьезном поединке. Они еще не сказали друг другу ни слова. Синие глаза голодно оглядывают широкую смуглую грудь, от чего потемневшие зеленые щурятся с видимым удовольствием. Зоро доволен. Ведет ладонями по крепким икрам, сжимает бедра до вскрика: сильно, в эгоистичном стремлении присвоить, покорить, сломать. Санджи всегда казалось, что ломать в нем нечего – он в который раз отдается со всей своей страстью и покорностью – но Зоро находит. Находит, ломает внутренние барьеры, подминает под себя физически и морально, вне зависимости от положения и роли. Зоро прижимает ладонь к светлой груди, впитывая бешеный стук сердца, ухмыляясь довольно, почти задорно. И только за эту улыбку Санджи готов придушить его на месте. Но протянутые в бессильной злобе руки перехватывают большие горячие ладони. Ророноа мягко оглаживает тонкую кожу, подносит холодные пальцы к губам и греет тихим дыханием. В глазах у Санджи темнеет. Не в первый раз. Но привыкнуть к такому просто невозможно. Он вновь трется о расслабленно лежащее под ним тело и умоляюще заглядывает в лицо напротив. Зоро больше не усмехается: накрашенные ресницы еле сдерживают горящий в синих глазах огонь желания. С таким опасно играть. Такому огню опасно отказывать. Подхватить на руки и сделать пять шагов до кровати – легко. Но только не тогда, когда сережки в ухе перебирает умелый язык. Не тогда, когда вкрадчивые пальцы зарываются в волосы, дергая не больно, просто на пробу. Не тогда, когда сам пытаешься содрать с тощих жилистых ног брюки. Зоро швыряет свою ношу на кровать. Санджи обнажен полностью, только макияж на взволнованном лице выглядит неестественно и гротескно. Но ему это не мешает, он стягивает штаны и забирается следом, рывком перевернув совершенно безвольное тело и вздергивая его за бедра. Санджи захлебывается стыдом. Прячет накрашенное лицо в ладонях, неосознанно размазывая помаду, жмурится крепко, от огладивших ягодицы горячих ладоней. Тело накрывает жаром, хочется стонать от одних ощущений, но Санджи мужественно давит голос. Его не сломать так просто. Только не так. Губами пересчитать позвонки, прикусить загривок. Убрать с шеи мягкие щекочущие прядки. Зоро знает – как надо. Зоро слышит вибрирующий стон и внутренне торжествует. Перемежает грубую силу с неожиданными приступами нежности и сладко-сладко обводит языком копчик. Спускается ниже… Простыня мнется с оскорбительной легкостью. Санджи приподнимается на дрожащих руках и зло оборачивается. Даже не представляя, насколько остро скручивает внутренности от удовольствия Зоро. Красная краска помады размазана по губам, на глаза от невыносимого наслаждения навернулись первые слезы. Смочили подсохшую тушь и вот-вот сорвутся по щекам, чертя грязные полоски. Зоро сглатывает, впивается пальцами в бедра, толкается языком. Отвлекается. Изо всех сил отвлекается, чтоб не закончить раньше времени. Слизывает капли слюны, проталкивает язык внутрь, разминая мышцы. Вызывая сладкую дрожь по всему телу Санджи. Вызывая горячие хриплые стоны в подушку. Вызывая острую потребность ощутить член Зоро в себе. Особо громкий всхлип ставит точку в истязаниях. Санджи чувствует невыносимо горячую головку, чувствует первое движение. Не сдерживает вскрик. Слезы все же сползают по щекам, пачкая наволочку черными каплями. Пальцы Зоро подрагивают от наслаждения. Он обводит ими красные губы, смазывает краску, проталкивает их в рот, и Санджи захлебывается стоном. По подбородку потекла тонкая нить слюны, под глазами почернело. А в голове зазвенела яркая пустота, и только движения глубокие, рваные подтверждали его существование. – Санджи. Зоро первым нарушил табу. Первым выдохнул имя в светлую макушку. Первым признался в том, что не может. – Кретин. Санджи чувствует, как его переворачивают. Но отстраненно, словно это происходит не с ним. Только удовольствие подлинное, сладкое, скручивающее в ком все нутро – настоящее. Бежит по венам, разгоняя в ток кровь. Заставляет дрожать протянутые к сосредоточенному лицу пальцы. Комом встает в горле, не позволяя говорить. Только сипеть, выстанывая жгучее «быстрее». Зоро сбавляет темп, вглядывается в жаждущие глаза, улыбается тяжело, со значением. Устраивает одну руку поверх ходящего ходуном кадыка. – Ну же. Санджи предвкушающе сглатывает, и Зоро просто не имеет права его разочаровывать. Сжимает пальцы на шее, одновременно глубоко толкнувшись в закаменевшее тело. Пальцы блондина заскребли по простыне. Зоро считает до десяти. Больше нельзя. Делает еще движение, чувствуя, как тело под ним мелко-мелко затряслось. Разжимает пальцы и целует сильно, грязно, до крови прикусывая губы, и не позволяя Санджи сделать необходимый глоток воздуха. Тело Санджи бьется в конвульсиях, шум в голове стихает вместе с движениями. Чертова легкость от асфиксии бьет по затылку удовольствием. Как в самый первый раз. Всегда так. Но Санджи никогда к этому не привыкнет. Зоро ему просто не позволит. Тем более сейчас, когда он не в состоянии даже помочь себе. Зоро обхватывает его член. Сжимает крепко, не контролируя себя. Его корежит от одного вида заплаканных глаз, лихорадочно горящих щек, с пересекающими их черными дорожками. От размазанной по губам и его пальцам помады, горькой на вид, но такой упоительно сладкой в поцелуе. Зоро движется резко, впивается пальцами свободной руки в лодыжку, сжимает до синяков, до невыносимо приятной боли и побелевших костяшек. Санджи хрипит, выгибается, пачкает семенем животы, пока самого Ророноа скручивает над ним. Он каменеет, вздрагивает от удовольствия и награждает блондина до одури желанным стоном. – Кретин? – хрипло переспрашивает Зоро, спустя мгновения. – Ненавижу тебя.