Часть 1
26 апреля 2015 г., 00:52
И сидели с ним на земле семь дней и семь ночей; и никто не говорил ему ни слова, ибо видели, что страдание его весьма велико. Иов 2:13.
Я останусь здесь навсегда с тобой, любовь моя
Помню твои тихие слова
- даже после смерти наша любовь будет жива
EvaneScence - Even In Death
Как много серого. И черного. И красного. Даже небо серое. А листья на деревьях? Что с ними? Как будто и не май… Они какие-то блеклые. Странно… А может дело во мне? Может это я стала способна различать только эти цвета: серый – цвет безысходности, черный – цвет скорби и красный – цвет крови. Или любви? Стало больно от одного даже слова – любовь… Похороны. Какой же это долгий процесс! Все происходящее проходило мимо меня, на втором плане моего сознания. Все эти речи, слезы, букеты, венки и ленты, мои родные и просто знакомые, не сдерживающие своих эмоций, их взгляды на меня, какие-то слова обращенные мне лично – в поддержку. Эта целая вереница обязательных атрибутов похорон прошла для меня как будто бы я была полностью под стеклянным колпаком, отделившим меня от окружающих непроницаемой для любых раздражителей преградой. Все время я видела перед собой лишь его глаза. Но в них уже нет блеска. Они погасшие и пустые, такие же, как были тогда, когда я подошла к нему, лежащему на полу в большом зале Хогвартса. Они уже не были зеленого цвета. Я и сейчас не могу определить их цвет – просто в них погасла жизнь. И вот такими я их и запомнила.***
11 месяцев назад: - Я люблю тебя – мой тихий шепот ему в ухо. Я крепко обнимаю его одной рукой за шею, а пальцы другой нежно теребят его волосы. - И я люблю тебя – он слегка отклоняется и пристально смотрит в мои глаза, - обещай мне… - Стоооп… – он снова пытается поднять уже надоевшую мне тему! Мой указательный палец быстро ложиться ему на губы, не давая продолжить, глаза прищурены, а губы слегка изогнулись в улыбке. Он отводит мой палец от собственных губ, при этом чуть касаясь его своим сухим поцелуем: - Дай мне продолжить! Это важно! – он думает, что я не понимаю как это значимо для него, но я боюсь этого возможного разговора и того обещания, которое он хочет с меня взять. Я закрываю глаза, слушая стук своего сердца почти у самого горла, делаю резкий выдох и вот я уже почти готова слушать его, смотреть в его пронзительные глаза и не верить своему счастью, что он со мной, что он рядом. Он берет мои руки в свои и подносит к лицу, так, что я чувствую его теплое дыхание: - Обещай мне, что если со мной что-то случится, ты найдешь в себе силы жить дальше, быть счастливой, улыбаться и смеяться… - он сделал долгую паузу, - любить… Мне так хочется спросить у него: «А ты сам так сможешь?» Но это глупо и как-то по-детски. Поэтому я молчу. Для меня существует сейчас только он. Я не уверена даже в своем существовании. Весь мой мир сейчас – это его зеленые глаза и мое отражение в них. - Обещаешь? – спрашивает он после еще одной, звенящей своей тишиной, паузы. Я не выдерживаю: - Я так не смогу, у меня не получиться… - я уже не шепчу, но голос тих, а по-другому я не могу говорить – вдруг заплачу или того хуже, начну кричать, - я не настолько сильная. Мы молчим почти две минуты. Начинаю я: - Почему ты не рассматриваешь обратного варианта? Ведь в этой войне может погибнуть кто угодно! - Ты - нет! - Почему? - Тебе не обязательно участвовать в сражениях, – он не умолим, и я уже знаю, чем закончится этот еще только начавшийся спор. - Ты думаешь, я буду отсиживаться в то время, когда все мои близкие будут сражаться? - Не отсиживаться, а спасать свою жизнь! – его голос, как колючие льдинки. И снова молчание, которое оглушает сильнее, чем гром, даже в самую сильную грозу. - Но если я не пообещаю, у тебя будет больше стимула остаться в живых! - Только не у меня! Я – тот на кого все надеются. Я буду должен спасти этот мир любой ценой, – и я прекрасно понимаю, что он имеет в виду под этой «любой ценой». - Я люблю тебя, Гарри Поттер. И… я… я обещаю… - вот и все, я это сделала. Только почему сердце так сразу же и заныло… Я снова обнимаю его и тихо шепчу: - Мы будем вместе? -Да. -Всегда? -Всегда.***
Я сидела на диване в гостиной нашего семейного дома – Норе - и перебирала целый ворох различных длинных писем и кратких записок, скопившихся с того дня как мир узнал о его смерти, которые совершенно по-разному, но все же говорили об одном и том же: «…эта утрата невосполнима…», «…скорбим вместе с вами…», «…примите наши соболезнования…». Я нервно и зло усмехалась пробегая по их содержанию взглядом, ловя лишь отрывочные фразы и резко выдыхала и вдыхала воздух, глядя на бесконечные ровные строчки. Так хотелось крикнуть им всем – написавшим эти письма: «Вы ничего не понимаете! Вы не чувствуете и сотой доли того, что чувствую я! Зачем писать? Чтобы просто не показаться невежливыми? Как. Все. Это. Глупо! Его. Нет. Больше. И. Никогда. Не. Будет! НИ-КОГ-ДА!!!» Но я молчала, и только странная гримаса смеси злости и всепоглощающей боли искажала мое лицо. Я понимала, что часть писем была вполне искренна. Но что мне эта искренность, когда перед моим взором его погасшие глаза? Странно. От Гермионы не было письма. Ничего. Уже три дня прошло с похорон, а она не давала о себе знать. Ни она, ни Рон. Мне стало стыдно за себя, свои мысли и заполнивший меня вдруг эгоизм. Этим двоим ничуть не легче, чем мне. Они страдают также как и я. Их потеря равнозначна моей потере. Они любили его другой любовью, но ничуть не меньше. Просто это я так зациклилась на своей боли и потере, что перестала замечать чувства других. Но что с меня взять?! Я теперь другая, без него - совсем другая стала, ущербная что ли? Да, наверное, так. Когда встречу их надо будет крепко обнять и сказать… Хотя нет. Зачем что-то говорить – вот уж кто, а мы поймем друг друга без кучи ненужных слов.***
Прошло, наверное, часа два. Солнце уже почти село, и в комнату сквозь легкие занавески пробивались его прощальные ярко-розовые лучи, заставляя меня закрывать глаза и еще больше погружаться в воспоминания. Но на этот раз не получилось. Меня отвлек шум в прихожей. Я услышала голос мамы, приветствующей гостей и что-то им тихо шепчущей. Через несколько секунд в комнату робко и медленно зашла Гермиона. Пришла. Наконец-то. Я посмотрела на нее, пытаясь понять – как она себя чувствует, хотела обратиться, сказать что-нибудь банальное, хоть тот же «Привет», но в ее глазах я нашла понимание. Она, как и я, вполне осознавала всю ненужность этой звуковой шелухи, ее абсурдность, когда нами правят чувства столь похожие, что нам не нужно что-то объяснять друг другу. Нужно просто быть рядом. Что мы и сделали. Она подошла ко мне еще ближе. Села рядом, подвинув в сторону многочисленные письма. Ее рука нашла мою и крепко сжала. В этот момент мы одинаково чувствуем и мыслим, мы почти отражение друг друга. Она обнимает, просто и буднично, только во много раз крепче. Она гладит меня по голове, целует в макушку, склоняет мою голову к своему плечу. Я понимаю – она хочет, чтобы я почувствовала себя слабой, но защищенной и дала волю чувствам. Выплакала душу или даже выорала, хоть как - только бы не мое гнетущее молчание. Милая Гермиона – она чувствует, что что-то не ладно, что-то не так. Хм. Она не права. Не так – ВСЁ! Но что я могу сделать, чтобы утешить ее? И я совершаю единственно возможный для себя в данной ситуации поступок: обнимаю ее в ответ, крепко, излишне крепко. Пусть она думает, что в этом объятии – моя скрытая боль, в моих пальцах, судорожно стиснувших ее руку, моя тайная мука. Так ей станет хоть немного легче. Но я все равно не смогу обмануть её до конца. Она чувствует. Она боится за меня. Боится самой меня, того, как я себя веду. Какая же она все-таки умная, Гермиона… Но я все дальше я ухожу от реальности в мир своей боли. Я вижу Гермиону рядом со мной. Неожиданно замечаю сидящего у наших ног Рона. Он ужасно выглядит, не лучше чем я. Он просто сидит и молчит. И в этом наше единство – осознание ненужности слов. Ведь это так просто и несоизмеримо много - быть рядом и помогать друг другу в такие моменты жизни как этот. Мы сидим и молчим. Каждый думает о своём. У каждого из нас свой мир боли.***
Солнце уже село. Стало совсем темно и Гермиона, взмахнув палочкой, зажгла свет в комнате. Мы втроем все так молча и сидели, даже не смотря друг на друга и не делая попыток заговорить. Наступал тот момент времени, когда я наконец-то могла уйти к себе, не объясняя причин – ведь и так всем понятно – я устала и хочу спать. Мне никогда не задавали вопросов – просто отпускали отдыхать. Я каждый вечер уходила к себе, спиной чувствуя взгляд матери или кого-нибудь из родных. Мне даже не надо было оглядываться, чтобы понять - как они на меня смотрели – с жалостью и тревогой. Поначалу за меня боялись, даже очень сильно боялись, но я держала себя в руках и не давала поводов усомниться в своей способности здраво мыслить. И поэтому с каждым днем тревога за мою жизнь становилась меньше. Для человека потерявшего самое дорогое, что было у него в жизни, мое состояние было вполне нормально, можно сказать, средней степени тяжести. Но сегодня все было немного по-другому. Рон и Гермиона, перед тем как уйти, крепко обняли меня каждый на прощание. За весь вечер ни один из нас не промолвил ни слова, но поняли мы друг друга лучше, чем вообще можно себе представить.***
Уже сидя у себя в комнате, я вспоминала сегодняшний день; голову брата, склонившуюся к моим коленям, и руки Гермионы, обхватившие меня крепким, как стальным, кольцом, словно цепи, не пуская от себя. Дорогие мои, любимые! Я прекрасно знаю, что я важна им, что они любят меня. Но все же они не могут понять главного. У них все будет хорошо, я это точно знаю. Совсем, уже скоро они будут счастливы вдвоем, и память об их золотом трио со временем ослабнет. Они смогут избавиться от своего ада, сбежать из него, смогут смириться со своей потерей и жить дальше. А все потому, что у Гермионы есть Рон, а у Рона – Гермиона. Они есть друг у друга. Они друг для друга ангелы. А у меня больше нет моего ангела, который смог бы вытащить меня из ада. Он остался навеки в большом зале Хогвартса. Все мои надежды на спасение рухнули в тот момент, когда я увидела его глаза, которые больше не могли смотреть на меня, а только куда-то вдаль, словно видя что-то такое, что нам живым не дано. Все было решено в тот самый момент, когда его сердце перестало стучать – тогда-то и закрылись двери в мой ад. И как бы мне не хотелось сбежать от реальности, от того, что я причиняю боль своим родным и любимым людям, я не могла оставить все как есть, я не могла так ужасно поступить с мамой и Гермионой, вот уж кто, а они, должны были знать, что привело меня к конечному решению. Написать письмо показалось мне хорошей идеей. Я постаралась излить свою душу таким способом – не слезами или криком, как она того, возможно, хотела бы, а словами полными моих истинных чувств. «Здравствуй мои дорогие и любимые! Я не могу выразить всего, что я чувствую, но одно я знаю точно: Простите, простите, простите, простите, простите, простите, простите, простите, простите, простите, простите меня! Я совсем ни с кем не общалась в последнее время и это моя вина – не особенно я к этому стремилась. Простите меня и за это! Но иначе я не могла. Я не делилась с вами своими переживаниями и как полная эгоистка не поддерживала тебя, Гермиона, и тебя, Рон, полностью замкнувшись в своим горе. Я понимаю, что вам не легче, чем мне – просто вы сильнее меня, вас двое, у вас есть общие планы, цели и мечты. А у меня нет. Я не идиотка и не психопатка, я просто человек, который потерял смысл жизни. Ну и что. Такое бывает. Вы видели меня и знаете, как я себя вела. Я скрывала свою боль от всех вас, потому что не видела другого варианта для себя. Отчаянно рыдать, заламывать руки и кричать… Это бы не облегчило мне душу, а лишь сделало бы ваше горе еще сильнее из-за переживаний обо мне. Я не принимала импульсивных и спонтанных решений. Все, что произошло, навалилось на меня и лишило сил сразу же. Внезапно, в один миг я все осознала. Я увидела его на полу и поняла, что все кончено, что для меня не будет второго шанса. Это осознание каждый вечер давит мне на грудь, словно могильная плита, сжимает не только сердце, но и все, что есть у меня внутри. Скручивает так сильно, так больно, что невозможно просто сидеть или лежать, ходить или говорить. Даже забываешь о том, что надо пить и есть. Я создавала видимость спокойствия лишь для окружающих. А сама для себя - я всё решила. Он был частью меня. Очень важной и большой частью. Хотя нет! Не так – он стал мной, я полностью и без остатка растворилась в этом человеке. Теперь его нет. Я его потеряла. Потеряв его, я потеряла себя. У меня теперь внутри пустота. Я теперь так часто обхватываю себя руками, словно пытаясь скрыть свою рану. Вы это видели – вы знаете. И вроде бы даже у меня получается вести себя спокойно, но от самой себя мне не убежать, не скрыть, невозможно об этом не думать. Все мои мысли о нем одном, чтобы я не делала. Депрессия уже какую неделю погружает меня все глубже и глубже в мой личный ад, из которого я никак не могу выбраться. Я живу в этом аду уже достаточно долго, он стал привычен, но от этого больно не меньше. И единственное в чем я уверена - в том, что эта боль не пройдет никогда. Все, что я делала – лишь попытки убедить хотя бы других - что все хорошо, все нормально и жизнь продолжается. Я ужасно живу. Ночью почти не сплю. А если сплю, то плохо, часто я не помню своих снов, но просыпаюсь одинаково – руки сжаты в кулаки так сильно, что на ладонях остаются следы. Иногда я вижу во сне его, и именно этой самый страшный мой кошмар. Я ни в чем не могу найти хоть отголосок былого, всегда со мной моя боль. Боль во всем моем теле, боль прожигает насквозь всю мою душу и всё сердце. Всё, что делаю, чтобы как-то скрыть чувства раздирающие меня, лишь бесполезная, глупая маска. Это всё ради него, это мои бездарные попытки сдержать свое обещание. Никто не виноват, что мне в 17 лет стало совсем незачем жить. Мне не хочется жить. Совсем. Какой у меня взгляд? Наверное, просто пустой. Как тогда у него. Гермиона, ты помнишь? Хотя лучше этого не помнить. Ты мне сама как-то говорила, что не узнаешь моих глаз, что они другие. И это так. Я умерла в тот миг, когда погас свет его глаз. У меня совсем нет сил. Я знаю, я чувствую, что у вас всё будет хорошо. Гермиона, у тебя есть Рон. У него есть ты. У всех вас всё будет хорошо. Вы ещё познаете земное счастье. Прошу - попытайся понять меня и простить. С надеждой, что вы меня поймете. Любящая всех вас Джинни.» Я написала это письмо, все равно как-то подсознательно ожидая облегчения. Оно пришло, но в другом виде – теперь у меня и вправду была надежда, что самые дорогие мне люди, смогут меня понять и простить. Я постаралась им объяснить всё так, как есть на самом деле, и ничего не утаить. Я знала как умру. Я не готовилась к этому, но знала с самого начала, как только решилась на этот шаг. В этом году в Хогвартсе защиту от темных искусств преподавал Пожиратель смерти. На одном из занятий мы проходили запрещенные заклинания. Дошел свой черед и до смертельного. Я еще тогда запомнила его свойство отражаться от от зеркал. Луч Авада Кедавры имеет зеленый цвет. Цвет надежды, цвет травы и листьев на деревьях. Цвет его глаз. Цвет моей смерти. Прости меня Гарри! Я не смогла сдержать свое обещание. Но все же я выполню главное – мы будем вместе. Совсем скоро. И уж тогда действительно навсегда.
