Выбор аристократа

Тихая переливистая мелодия, вечерние сумерки, чётко различимые сквозь огромное окно с серебряными рамами, распахнутое настежь. Уличная прохлада, проникая в зал, освежает его, но одному из двоих людей, находящихся здесь, все жарче, и вода со льдом, увы, не поможет. Люциус Малфой расположившийся на диване с серебристо-серой обивкой, задумчиво вертя в руках любимую трость с набалдашником в виде головы змеи, готовящейся к нападению. Взгляд его то и дело падает на изящный профиль Драко, сидящего за фортепиано и наигрывающего лёгкую, но вместе с тем проникновенно-грустную мелодию, прикрыв глаза. Люциус знает: это любимая композиция Драко, он исполняет её наизусть, не заглядывая в ноты. Взгляд скользит по длинным тонким пальцам, легко и умело перебирающим черно-белые клавиши, по строгой осанке, шее, немного приподнятому, четко очерченному подбородку. В свои шестнадцать он настоящий аристократ — гордый и величественный, и это то, чем может гордиться старший Малфой. Он задерживает взгляд на лице Драко: прикрытые глаза, чуть подергивающиеся веки, тонкая бледная кожа, придающая особое очарование, нежные, мягкие приоткрытые губы… Он не может дальше думать об этом, не имеет права засматриваться дольше, чем это морально допустимо. Как вышло, что лёгкое влечение, которое в течение нескольких лет успешно удавалось контролировать, превратилось в пугающую зависимость? Думать о сыне в таком свете аморально, но взять под контроль удаётся только действия, мысли же давно вольны плыть в любом русле. Вот он перед ним: надменный и властный с виду, но ребёнок в душе, отцу ли не знать. Он знает все, что касается Драко: что сейчас он доиграет, затем возьмёт лежащее на фортепиано зеленое яблоко, вгрызется в него зубами, молча повернётся к нему, не прося, но ожидая оценки своей игры. Люциус отстранённо произнесет несколько одобрительных слов и получит в ответ такую же сухую благодарность. Он это знает не потому что так подобает вести себя семье из высшего общества, а потому что так продолжается уже много времени. — Не правда ли, Шопен прекрасен, отец? — поворачивается к нему Драко, перед этим предсказуемо взяв фрукт. Он пересекает комнату и опускается на диван на почтительном расстоянии от отца, откусывая небольшой кусочек яблока. Люциус ощущает этот запах, уже ставший привычным. Драко любит яблоки, от него и пахнет так — зеленое яблоко, мята и тонкий парфюм. — Я предпочитаю Вагнера, — холодно отвечает он, намереваясь подняться со своего места, пожелать сыну доброй ночи и сразу же выйти из зала в ванную, а ещё лучше — к озеру около менора: холодная вода уменьшит напряжение, как физическое, так и эмоциональное. Но Драко продолжает: — Мне казалось, тебе нравится то, что я играю, — взгляд Драко не выражает решительно ничего, кроме уважения. Еще бы, именно этому отец и учил сына — не проявлять эмоций, ни в коем случае не показывать окружающим, что происходит внутри. Вот только Люциусу нравится не что играет юноша, а как он это делает. — Уже поздно, тебе пора спать, — назидательно произносит Малфой-старший, но лицо его по-прежнему остается практически безучастным, только глаза внимательно следят за каждым жестом Драко, улавливают перемены в выражении лица. Тот сидит на расстоянии примерно полуметра, но дыхание Люциуса все же постепенно учащается. Зависимость. Жаль, не поможет ни одно известное миру зелье. — Отец, ты напряжен, — Драко придвигается ближе, протягивает руку к вороту его рубашки, легонько поправляет его и оттягивает. Не совсем аристократично, но он действительно беспокоится о самочувствии Люциуса, который вот уже второй день выглядит не совсем здоровым. Невинный жест заставляет того на секунду замереть, а затем слишком грубо отстранить от себя руку, резко поднимаясь с места. — Отец, да что с тобой? — обеспокоенно спрашивает Драко, тут же поднимаясь с дивана следом, и придвигается к нему почти вплотную, обеспокоенно вглядываясь в бледное лицо. — Скажи мне, ты в порядке? — он легко проводит холодными пальцами по его щеке, отчего Люциус перехватывает тонкое запястье, крепко его сжимая. — Не стоит. Со мной все в порядке, ты ведешь себя неподобающе, — предупреждает он, а затем отводит руку Драко в сторону, отпускает и отходит на шаг. Черт возьми, а ведь нежный аромат слегка опьяняет, и Люциус, сильнее опершись на трость, на мгновение устало прикрывает глаза, что не скрывается от взора Драко. Драко должен уйти, ему нельзя находиться рядом с отцом, где же, в конце концов, понятия о личном пространстве и всем том, чему Люциус так усердно учил с детства. Похоже, ему не до того, чтобы вспоминать нравоучения о дистанции: он в один миг оказывается рядом, осторожно проводит ладонью по щеке отца, всматриваясь в черты его лица и пытаясь понять, действительно ли тот просто устал или что-то все же произошло, раньше он не позволял себе показать при нем слабости. Было нечто во всем этом неправильное, то, чего никогда не было и не будет: в любой другой момент Люциус бы уже оттолкнул его, отчеканив что-то о непозволительном поведении, и отправился в свою спальню, но сейчас он замер, ощутив прикосновение теплых пальцев к холодной щеке. Это так просто — снять на секунду свою маску, обхватить руками талию Драко, притянуть ближе к себе, почувствовать на коже горячее дыхание и наконец коснуться губами давно желанных губ. Отбрасывая сомнения и предрассудки прочь, позволить себе насладиться несколькими сладкими мгновениями... но этого не произойдет никогда. «Он проклянет тебя!» — вовремя просыпается внутренний голос, благодаря чему Люциус, едва не совершив самую страшную ошибку, резко отходит назад, а затем, не говоря ничего, быстрым шагом покидает комнату и плотно закрывает за собою дверь. Еще бы несколько секунд... и самое тайное желание было бы воплощено в жизнь. Но он не хочет думать, что последовало бы за этим, потому что твердо уверен: отношения с сыном были бы испорчены без шансов на восстановление. Драко не знает, что, едва закрыв за собой массивную дверь, его отец прислонился спиной к холодной стене, проклиная себя за то, что чуть не совершил ошибку. Люциус не знает, что Драко остался стоять около дивана, нервно и отчаянно кусая губы и жалея, что не совершил эту самую ошибку самостоятельно. И все потому что это неправильно, ненормально, не так, как принято в обществе. Выбор аристократа — воплощать образец любой ценой. Даже если это подразумевает отказ от собственного счастья.