Как приручить космодесантника

      Следующие двое суток боевые братья посвятили в равных долях спаррингам и формулировкам обетов, которые ожидал от Улириана человек. Через два дня Улириан формально присягнул Лему, как своему командиру. Присягнул на реликвиях Ордена, аквиле и символе самого Лема, поклялся именами павших братьев, былой славой Ордена и славой Ордена в будущем. Упоминания Императора Лем не требовал.       Сразу вслед за ним Игнаций принес обет не причинять вреда никому в отсеке. Лем принял его, и через несколько минут оковы в келье второго боевого брата были демонтированы. — Увы, могучий Игнаций, твоя броня утрачена для тебя. Но я могу предложить другую. Ты, если пожелаешь, будешь присягать не только мне, но и сержанту Улириану, потому что сейчас он — старший среди Астартес вашего Ордена. И сержант, с этого дня не только я решаю, от кого из твоих братьев принимать обеты, но и ты определяешь, кого готов взять в свой первый взвод. Я буду внимателен к твоему мнению и спрошу с тебя, если во взводе окажутся недостойные.       Улириан отрывисто кивнул, а потом добавил с запинкой: — Да, командир.       Лем кивнул одобрительно и, как показалось обоим воинам, сочувственно. — Это тяжело, доблестный Улириан, но это правильно. Слова важны, они позволяют избежать проблем в будущем. Хорошей тренировки, бойцы.       Сержант тяжело опустился на скамью. Игнаций не смотрел на него, но через некоторое время заговорил. — Ты виделся еще с кем-то из братьев? — Нет. Я знаю, что они здесь, но говорил только с тобой. — Человек уверен, что кроме нас будут еще… согласившиеся. — Я надеюсь на это! — Улириан вскочил и шагнул к боевому брату, в глазах сержанта полыхала ядовитая смесь ярости и отчаяния. — Я уже сделал такое, чего не пожелал бы совершить и последнему из рабов! И когда я предстану перед Золотым Троном, единственное, что я смогу сказать Императору: «Вот могучие воины Астартес, которые доблестно сражаются за Тебя. Они — боевые братья в том Ордене, который был уничтожен недостойными смертными по слепоте или злому умыслу и возрождение которого я оплатил чистотой души моей и попранием обетов, данных при посвящении». Если же Ордена не будет… Вырву ли я свои глаза, чтобы только не видеть лика Его? Провалюсь ли в Бездну, чтобы не предстоять перед Ним в грязи и смраде моего отступничества?       Резко отвернувшись, Улириан прошел к походному алтарю, где лежали принесенные для присяги реликвии. Воин тяжело опустился на колени, осенил себя аквилой и замер.       Игнаций смотрел на него, но так и не решился прервать молитвенного сосредоточения брата. Только повторял себе, что пустое — пусто и незначащее — не достойно внимания. На алтаре, рядом с аквилой и несколькими реликвариями Ордена покоился серебряный завиток, пронзенный белой эмалевой стрелой, личный знак командира Лема.

***

      На следующий день появившийся в блоке Лем терпеливо дождался, когда Астартес закончат очередной спарринг, и только после этого попросил их прервать тренировку и пройти в келью Улириана. Человек принес тяжелый том, обложка которого была обернута несколькими слоями плотной ткани.       Лем опустил книгу на спальник Улириана и жестом предложил обоим бессмертным воинам устроиться там же. — Устав вашего Ордена — дело Ордена. Но есть законы, которые обязательны для верных мне людей. Однако Астартес — не простые люди. Я не хочу совершать ошибку, навязывая лишние или неприемлемые правила.       Боевые братья переглянулись. Неприемлемые? После всего, что уже принято и совершено? — Это Устав корабля «Черный Ветер». Здесь, в отведенном вам блоке, он не действует, сразу скажу. Капитан корабля — Зо Сахаал из легиона Повелителей Ночи. Знаете ли вы, что это за легион? Логично, такие знания запретны в Империуме. В общем, в этом Уставе мне многое нравится, и те разделы, которым неизменно следуют мои люди — вот они, отмечены закладками. Другие разделы, равно как и обложка этого труда, могут быть интересны для общего развития, но не имеют к вам отношения, пока вы находитесь в отведенных мне помещениях. Я не требую, чтобы вы знакомились с ними.       Я прошу, чтобы славные Астартес ознакомились с отмеченными разделами, и затем с радостью обсудил бы их применимость к формируемому взводу. Формально моя просьба относится только к тебе, сержант Улириан, так как уважаемый Игнаций еще не принадлежит к присягнувшим мне силам. Однако я предположил, что ты допустишь его к прочтению и обсуждению, как надежного кандидата в твой взвод.

***

      Следующий раз Лем появился еще через двое суток. Уточнил, желают ли доблестные воины обсудить с ним принесенный Устав корабля. С улыбкой повторил, что свод наказаний, равно как и перечень должностных обязанностей — не те части книги, которые он одобряет. Согласно кивнул, когда Улириан попросил еще время на поправки в предложенный текст.       Затем в гермодвери блока вкатилась гравиплатформа, управляемая двумя людьми. Лем жестом пригласил брата Игнация пройти к платформе и представил ему техников из оружейной легионеров.       На платформе лежали части силовой брони.       На следующие несколько часов Игнаций позабыл обо всем. Техники почтительно показывали ему привезенные элементы, разъясняли свойства странных неимперских узлов и соединений, заносили в свои инфопланшеты его требования к параметрам и отделке брони. Лем тихо беседовал в стороне с братом Улирианом, мягко кивая каждый раз, когда Астартес не забывал добавить к фразе «мастер» или «командир». — Он согласится, — уверенно сказал Улириан, когда Игнаций отступил наконец от груды металла и керамита, продолжая решительно объяснять что-то внимающему технику. — Но ты должен подготовить его. Мы определимся с Уставом — вашим Уставом на ближайшие пятьдесят лет — и потом приведем его к присяге. Кстати, я надеюсь на твои советы, какие реликвии приготовить для него. Мне показалось, что он не слишком чтит аквилу. — Хорошо, — и через запинку: — Да, командир.       Лем снова кивнул. Игнаций жестом отпустил техников и повернулся к боевому брату и человеку. В несколько секунд выражение его лица разительно изменилось. Только что восторженный скаут наслаждался не просто фактом получения собственной брони, но и возможностью выбирать и формировать её по своему вкусу. А теперь искалеченный пленом, пытками и тяжелым соглашением ветеран шагнул навстречу новым безднам падения. — Броня будет ждать тебя, доблестный воин. Думаю, техникам потребуется несколько дней, а то и недель, чтобы собрать её согласно твоим пожеланиям. — После присяги? — Силовая броня — слишком дорогой подарок. Я хотел бы приурочить его к важному событию. К твоему важному решению, о могучий. — А что с твоей бронёй, брат? — Доставят через несколько часов. Так сказал командир, — и Улириан слегка склонил голову в сторону человека. — Доставят, сержант. С нею придет техник, на случай, если потребуется на месте доработать отделку. — Благодарю, мастер Лем. — Не стоит, славный воин. Я обещал это, и я всегда выполняю обещания. Успешной тренировки, великие Астартес.

***

      Несколько суток спустя Игнаций тоже присягнул Лему, как своему командиру. Каждые из этих суток человек по нескольку часов беседовал с обоими Астартес, согласовывая особые положения их персонального Устава, а сервочереп с самописцем висел под потолком кельи и фиксировал принятые разделы.       Финальный вариант документа оказался развернутой и дополненной версией обетов, принесенных Улирианом, и обещаний, данных ему Лемом. Усердие в выполнении приказов командира. Блюсти себя и свое оружие в постоянной боеготовности. Не применять силу иначе, как по прямому приказу Лема или для защиты собственной жизни. — Или жизни своих братьев, — добавил Игнаций. — Нет, — отрезал Лем. — Если мне понадобится взять жизнь одного из вас, он вправе решать, отдать ли её добровольно. Но только он сам, не его братья. В прочих же случаях я отдам вам приказ к бою, не сомневайся.       Человек терпеливо дождался, когда Игнаций встретится с ним глазами. — Всегда легче надеть оковы и снимать их при возможности или нужде, чем сказать «ты свободен», а потом сковывать в разгаре боя. Ты сам знаешь это, о достойный.       Право чтить в своем сердце любых богов, равное как для Астартес, так и для приходящей в блок обслуги и иных посетителей. Право носить любые знаки и символы, помня, однако, что твои боги могут быть ненавистны другим. — В вашем блоке можете начертать аквилу на каждой стене, но сервитор может быть заклеймен знаком Хаоса, и это не повод повредить его или мешать ему работать. Я не стану специально смущать вас, присылая сюда ярых последователей Темных богов, но постоянно следить, кто из рабов послан к вам с поручением, я тоже не буду. Мне служат разные люди, меня это устраивает. То же касается мутантов и ксеносов. Я знаю, это противоречит всему, чему вас учили, но в моих владениях это так.       Шаг за шагом, пункт за пунктом. Один из техников будет приставлен к броне и оружию. Но он — не ваш раб, воины, он — мой человек. Относитесь к нему бережно и помните, что он тоже свободен в своей вере. Он умеет ублажать духи машин, но не требуйте от него известных вам литаний. Нет, хаоситских ритуалов он тоже производить не будет, я специально предупредил его. Пока он один, думаю на двоих этого достаточно, когда у других ваших братьев тоже появится броня, появятся и техники.       Когда общая часть обрела законченный вид, Лем решительно прервал работу. — Я видел Кодекс Астартес и Устав вашего Ордена. Поминутное расписание дня, предписанные ритуалы, свод проступков и покаяний, перечень обязательных молитв. Эти правила, сержант Улириан, ты принесешь своим братьям по Ордену. Я для своих воинов этого расписывать не буду, ибо верю, что Астартес лучше меня знают, как совершенствовать свои боевые навыки, и каждый способен прочитать и понять общую часть Устава. Если я захочу назначить взыскание или чтобы бойцы более усердствовали в тренировках с конкретным видом оружия — я просто скажу об этом, объяснив причины. Остальное — твое дело, сержант. И из этого следует, — Лем внимательно посмотрел на обоих братьев, — что всегда можно сообщить о своих желаниях или сомнениях или задать вопросы. Я не обещаю отвечать на все вопросы и исполнять все желания, но делать это — можно. Это единственный способ получить блага или знания, не прописанные в Уставе, который, как вы заметили, весьма краток. *       И Игнаций присягнул на реликвиях Ордена, свежепереплетенном Уставе и личном знаке Лема. Лем принял его присягу, а сержант Улириан засвидетельствовал сказанное и подкрепил своим поручительством.       Брат Улириан по многу часов проводил теперь в броне, а Игнаций, помня о совете Лема, пожелал, чтобы завершающие работы с его бронёй, как только это будет технически возможно, производились в этом же блоке. Лем связался с техниками, и через несколько дней единственная пустующая комната галереи превратилась в малую оружейную. Несколько человек наносили на броню рисунки и гравировки, а брат Игнаций заработал первый, неофициальный пока что, выговор от сержанта за пренебрежение тренировками. — Я хочу знать, какие литании они произносят. Довольно того, что дух этой брони мог быть осквернен еще в мастерских. Я не хочу, чтобы священная аквила оказалась нанесена поверх какого-нибудь нечестивого знака. — Ты правильно сказал: будь у них злой умысел, они исполнили бы его в мастерской. Но мне кажется, что командиру это не нужно, — ответил Улириан и уверенно добавил: — А без его приказа они не станут творить подобного.

***

      Тридцать дверей выходило в просторную галерею, по пятнадцати вдоль каждой из стен. Две из них вели в кельи Улириана и Игнация, в одной из свободных камер была оборудована санитарная комната, еще одна — отдана для работы техников.       За остальными дверьми обитали другие астартес. Во время тренировок Улириан и Игнаций часто видели, как сервиторы — уборщики неслышно проходят вдоль стены и скрываются в одной из камер. Иногда Лем, коротко поприветствовав тренирующихся, уходил в ту или иную камеру и проводил там порой по часу и более. В некоторые камеры не заходил никто. По молчаливому соглашению, боевые братья никогда не пытались увидеть, кто томится за дверями или дать заключенным знать о себе.       Настал день, когда выйдя из камеры, Лем сделал воинам знак подойти. — Доблестный Доминик просит любого из вас или обоих вместе о беседе. По моему мнению, сержант Улириан, он в полушаге от правильного решения. — Когда нам дозволено посетить его? — Знаешь, сержант, — нарочито задумчиво протянул Лем. — Мне кажется, что обеспечение порядка в этой галерее и открытых комнатах — теперь твоя забота. Прошу вас подождать одну минуту, благородные воины!       Через минуту в блок вошел техник и по знаку Лема с поклоном вручил Улириану пластиковую карту доступа и грубый трехгранный ключ. — Карта подходит только к четырнадцатой комнате, ключом можно разомкнуть наручники, а можно — отсоединить их от стены вместе с цепью. Мое требование — чтобы по окончании вашей беседы астартес Доминик либо оказался ровно в том же положении, что и сейчас, либо был готов приносить мне обеты, которые, ты, сержант, заверишь и подтвердишь. Остальное — твоё дело и твоя ответственность. Доброго дня, воины.       И Лем вместе с техником покинули блок.       Улириан несколько секунд смотрел на карту и ключ в своих руках, а потом решительно двинулся к четырнадцатой двери. Игнаций последовал за ним, отстав на несколько шагов.       Доминик сидел на спальнике, задумчиво перебирая звенья своей цепи, когда дверь в его камеру распахнулась. На секунду Улириан замер, потом быстро подошел к брату и, опустившись на одно колено, разомкнул кандалы на его руках.       Оставшийся у двери Игнаций отрешенно подумал, что если сержант воплотит всё же свой грандиозный план, то эта сцена обязательно будет написана на стене в одном из залов новой Цитадели, а может быть и в Капелле. Это будет триптих, вероятно. На первой картине камера будет нарисована очень темной и едва вмещающей скованного Астартес, из распахнутой двери будет сиять нестерпимый свет, и фигура в силовой броне делает шаг из этого сияния. Потом центральная композиция: озаренный золотым светом Улириан Восстановитель преклонил колено, дабы снять оковы с боевого брата. На третьей картине Улириан и безымянный Астартес выходят из темного узилища, а там освобожденного воина ждет броня Ордена, и коленопреклонённые рабы подают ему оружие и снаряжение, дабы он мог немедленно облачиться к битве и повергать врагов Императора. Да, тут художнику придется доработать реальность к вящей славе Ордена. Игнаций поспешно изгнал мысль о том, сколько картин и икон в их Крепости были вот так же «доработаны к вящей славе».       А в Писании о первых днях Восстановления Ордена обязательно будут слова, сказанные Улирианом Великим при сем деянии, что-нибудь возвышенное, исполненное любви к боевому брату и прозрения грядущих боёв. — Нестерпимо мне видеть брата в оковах! Брат Доминик, прошу тебя, выйдем сейчас из этой камеры. Я хочу говорить не с пленником, но с могучим Священным воином, чьи лучшие битвы еще впереди.       Игнаций неопределенно кивнул. Первая фраза точно пойдет в цитатник, дальше сократят и украсят, наверное. О Император, желчь и уксус в душе моей, и мед праведной веры отравлен и не сладок более!       Доминик принял протянутую братом руку и рывком поднялся, звякнув падающей цепью. Вслед за сержантом он покинул камеру и вышел в галерею. Замер надолго, оглядывая тренировочное оружие, золотую аквилу на стене, доспех Улириана. — Братья мои… Значит, смертный не лгал. Что еще из его слов правда, братья мои? — Не думаю, что он солгал хоть в чем-то. — Ордена больше нет, — взгляд Доминика остекленел. — Орден есть, и весь он находится здесь. Мы понесли тяжелые потери, но Император даровал нам шанс их восполнить. — Император? Ты уверен?

***

***

***

      Через полгода после падения Цитадели Ордена Лему присягнули семеро Астартес. Еще для троих Улириан попросил дозволения по нескольку часов в день участвовать в общих тренировках, поклявшись на остальное время запирать их в камеры. Лем разрешил провести месяц таких тренировок, однако потом каждому из из троих предстояло сделать выбор, по какую сторону двери своей кельи он предпочитает остаться.       Улириан, иногда один, но куда чаще в сопровождении Игнация, по нескольку раз побывал в каждой из запертых камер. В результате этих посещений лишь один из воинов остался в кандалах у стены. Братья не верили, что он изменит своё решение, но в Ордене он был апотекарием, и потому Улириан не хотел отказываться от малейшего шанса склонить его на свою сторону. Были еще четверо упорствующих и после нескольких попыток сержант признал их непреклонность. Лем кивнул, и однажды четыре камеры опустели. — Много ли корабельных техников ты получил в обмен? — спросил Игнаций в личной беседе.       Лем посмотрел на него устало. — Броня есть у тебя, у сержанта и у Доминика, сейчас собирают комплект для Сципиона. Всю полагавшуюся мне после вашей Крепости часть добычи я взял живыми Астартес. Как ты думаешь, сколько еще комплектов силовой брони космического десантника незаметно пряталось у меня в карманах? Но я обещал броню каждому из присягнувших, и я всегда исполняю обещанное.       Игнаций отошел от командира еще более мрачный, чем был.       Остальные тринадцать воинов были освобождены от оков, почти ежедневно беседовали с Улирианом, другими присягнувшими Астартес или самим Лемом и медленно, но верно двигались к признанию правоты своих «отступившихся» братьев.       Блок Астартес наполнился движением, и не только благодаря неустанным тренировкам самих десантников. На стене появился терминал, обеспечивший связь с дежурным в покоях Лема, который принимал и по возможности выполнял личные поручения бессмертных воинов и работавших в блоке техников. Люди и сервиторы приносили мотки медной проволоки, копии имперских писаний и новое оснащение для фехтовальных машин. Лем часами находился здесь же, и к нему то и дело являлись посыльные и адъютанты. Все появляющиеся люди были почтительны и деловиты, и, как и обещал Лем, ни один из них не обладал яркими признаками адепта Хаоса. Благородные воины очень скоро привыкли к этому мельтешению и теперь обращали на людей не более внимания, чем на пылинки, кружащие в лучах света.       В один из дней техник, трудившийся над отделкой доспеха для Астартес Сципиона, вынес из мастерской латный наруч, дабы благородный воин одобрил или отверг намеченный рисунок гравировки. Сципион, а также подошедшие вместе с ним воины Лициний и Игнаций нашли узор достойным похвалы. Когда Астартес отошли, возле техника сгрудились и несколько смертных, в том числе ожидающий письменного ответа на принесенное Лему сообщение юный адъютант. Мальчик изумленно рассматривал чуть намеченные линии рисунка, а затем произнес восторженно и звонко: — Ты искусный художник, господин! Темные Боги щедро одарили тебя при рождении.       Через секунду мальчик врезался в противоположную стену зала и остался под нею. Лициний оказался слишком близко, а его рефлексы опередили разум. Техник мгновенно исчез в мастерской, Лициний сделал шаг по направлению к брошенному им человеку, и помещение замерло. Люди в панике жались к стенам, а Астартес стояли, парализованные необратимостью совершенной братом ошибки. Несколько секунд в зале слышался только хрип, с которым мальчик у стены втягивал воздух в поврежденные лёгкие.       Лем недовольно поцокал языком и перевел взгляд с раненого человека на Лициния, а затем на сержанта Улириана. Легкий звук разрушил оцепенение, охватившее зал. — Боевой брат Лициний, подойди ко мне, — громыхнул Улириан.       Люди двинулись по своим делам, опасливо косясь на космодесантников. Астартес нерешительно зашевелились, не зная, уместно ли им в сложившейся ситуации продолжать тренировку. Лициний покорно подошел к сержанту и замер по стойке «смирно», лицо его стало пустым и невыразительным. Однако и сам Улириан прибывал в панике, проклиная Лема за отказ расписывать в Уставе «перечень проступков и покаяний». Какое взыскание он должен сейчас назначить за поступок, который сам почитал сугубо правильным и уместным? Малое покаяние Лем может счесть попустительством, а серьезно карать своего брата за праведный гнев, обращенный на хаосопоклонника, сержант просто не мог. А Лем все смотрел и смотрел то на него, то на Лициния, и во взгляде человека появился недобрый блеск. Человек явственно жаждал крови. — Командир Лем. Раньше не было необходимости… Среди прочего инвентаря мне нужны плети. Возможно, бичевальная машина.       Слово сказано, и то ли вздох, то ли легчайший ропот пробежал между боевыми братьями. Однако Лем не принял предложенного решения. Отчетливо скривившись, он покачал головой. — Жизнь Астартес подчинена самосовершенствованию. Оттачиванию боевых навыков и закалке разума. Какую пользу в бою должен приносить навык стоять голой спиной к ожидаемому удару? — Наказуемому следует размышлять о причинах, приведших к наказанию, и своем несовершенстве, кое следует ему осознавать и исправлять со всем рвением, — сообщил сержант. — Доблестный Лициний, ты осознаешь свое несовершенство? — с младенческим интересом вопросил Лем. — Осознаю, командир. Вижу проступок и готов к покаянию, — все так же невыразительно ответил воин. — И каковы же причины, приведшие к наказанию? — Я ударил этого человека, командир. Возможно, убил. — Видишь сержант, ничего он не осознает. Астартес не может быть виновен в том, что ударил кого бы то ни было, — Лем заговорил громче и обвел взглядом остальных бойцов. — Наносить удары — суть и природа воина. Вина Лициния в том, что удар был нанесен БЕЗ ПРИКАЗА, то есть не вовремя. Такие удары срывают тщательно подготовленные операции в тылу, когда один бессмысленный порыв стоит успеха всей миссии. Я не вижу среди вас ни одного зеленого новобранца, вы все успели отслужить своё в разведке, а значит любому из вас известно: иногда надо тихо наблюдать, а не бросаться в атаку, едва завидев противника. Сейчас в вашу боевую задачу не входит атаковать, только и всего. Я не жду от вас большего, чем ваше командование ожидало бы от самого младшего скаута.       И вторая вина этого бойца в том, что он поддался секундному порыву. Сперва делать, а потом думать — недопустимая роскошь для столь неудержимого и смертоносного воина. Вас учили ненависти к определенным вещам, ненависть у вас в рефлексах. Но думать и сдерживать первый порыв вас тоже учили. И я ожидаю увидеть эти навыки в деле.       Лем сделал паузу и махнул рукой вошедшим в блок медикам. Пронаблюдал, как наскоро осмотрев еще хрипящее тело, люди сноровисто уложили его на носилки и ушли. Снова повернулся к сержанту. — И заметил ли ты, насколько сказанное мною отличается от: «За праведный гнев, вызванный нечестивыми речами грязного хаосита, я отправляю этого Священного воина под плети»? Слова важны, сержант. Астартес Лициний, завтра я назначу тебе покаяние. Покаяние, которое учит подчиняться приказу и тренирует сдержанность в общении с теми, кого ты считаешь врагом. На сегодня инцидент считаю исчерпанным. Хотя нет, еще одно. Сержант Улириан, ты отвечаешь за порядок в открытой части этого блока. Так вот, на будущее: если кто-то из моих людей пострадал, то сначала надо вызвать медика, а потом уже строить виновных. У меня всё. Хорошей тренировки, о могучие.

***

      На следующий день появление Лема в блоке до предела загустило и так невеселую атмосферу тренировки. Человек сходил в одну из запертых камер, некоторое время простоял, погруженный в инфопланшет, и только потом жестом приказал сержанту вызвать Лициния из общей группы. Повинуясь знаку человека, воин отошел вместе с ним на несколько шагов, однако не так далеко, чтобы остальные братья не слышали дальнейшего разговора. — Сейчас сюда придет легионер. Ты переходишь в его распоряжение на восемь часов, на это время любое его слово для тебя — приказ. Исключения всё те же — ты не выполняешь приказы, прямо угрожающие твоей жизни или прямо требующие от тебя хаоситских ритуалов. Но таких не будет, я уверен. Все остальные его пожелания, — в этом месте Лем гнусно улыбнулся, — обязательны к исполнению. Ты не вправе отказать ему ни в чем, ты понял меня, воин? — Да, командир.       Лициний понял. В одно мгновение в его голове всплыли все омерзительные картины, которые живописал своей пастве ротный капеллан, предостерегая от потакания страстям и слабостям, ибо потакание дает дорогу скверне. В следующий миг он вспомнил о братьях, превратившихся в тварей Хаоса. Шагая вместе с Лемом к двери блока, Лициний предположил, что возможно сейчас самое время отринуть все принесенные еретику обеты и попытаться умереть в последнем безнадежном бою.       Дверь блока открылась, и за нею стоял не один, а сразу три легионера в полной броне. На них не было видно следов хаоситской скверны, однако каждый из пленённых братьев слишком хорошо помнил цвета и символы Легиона Повелителей Ночи, чтобы тешиться иллюзиями. Легионеры единым отточенным движением отсалютовали Лему и Лицинию. — Приветствую тебя, досточтимый легионер Минас, — склонил голову Лем. — Вот воин, о котором я говорил. Через восемь часов он должен вернуться в этот блок. — Значит, вернется, — произнес один из легионеров и непонятно добавил: — Спасибо, Лем! — Всегда рад помочь. Хорошего дня, воины, — и коротким кивком человек приказал Лицинию следовать за легионерами.       Гермодвери закрылись, но Лем остался в блоке и не спеша вернулся к хмурым Астартес. Его указания Лицинию слышали и оценили все боевые братья, однако Лем еще не закончил свое выступление. — Сержант! — и Улириан послушно сделал шаг к командиру. Голос человека стал мягким и хищным. — Сержант, я верю в действенность предупреждений больше, чем в наказания после ошибки. Я надеюсь, что взыскание, полученное одним бойцом, будет осознано и другими. Поэтому, когда доблестный Лициний вернется в блок и… осмыслит полученные впечатления, я хочу чтобы ты, сержант, собрал воинов и дал Лицинию возможность предостеречь их, рассказав о своем покаянии. — Это недопустимо! — отрезал Улириан. — Это приказ, — холодно ответил Лем.       Улириан замолчал в бессильной ярости. А Лем льдисто улыбнулся и медленно обвел взглядом взбешенных астартес, надолго встречаясь глазами с каждым. Игнаций помнил этот взгляд. Так смотрел человек, вкладывая свой кулак в ладонь прикованного космодесантника. Сдержишься ли, грозный воин? Укротишь ли бурлящую ярость силой холодного разума? Я жду, я не пытаюсь избежать опасности. Он сказал тогда «маленькое доверие», но тогда Лем рисковал только рукой, а сейчас перед ним стояли шестеро Священных воинов, чьего боевого брата он только что отправил на пытки и поругание. И теперь требовал, чтобы по возвращении этого же брата заставили говорить о том, что было над ним совершено.       Но принесенные клятвы сковали могучих астартес крепче стальных цепей. Лем завершил осмотр и снова развернулся к сержанту. На лице человека появилось выражение терпеливого, снисходительного ожидания. Человек ждал положенного ответа. — Да, командир, — вытолкнул из себя Улириан.       Лем привычно кивнул. — Хорошей тренировки, славные воины.

***

      Восемь часов прошли в почти непрерывных яростных спаррингах. Боевые братья практически не разговаривали. Каждый без слов знал, что сегодня произойдет перелом. Либо они смиренно примут содеянное с Лицинием, навсегда отдавая себя и друг друга в безраздельную власть еретика Лема, либо отринут надежду на возрождение Ордена и примут бой. У них есть три комплекта действующей брони и тренировочное оружие, а дальнейшее во власти Императора. Праведная ярость сильнее иного клинка.       Слишком многое уже было отдано, но есть грань, которую не преодолеть. Можно промолчать, увидев открытыми двери камер, в которых еще вчера томились их непреклонные братья. Но Лициния увели на их глазах, и к ним он вернется после всего, что приготовили ему человек и легионеры Хаоса. Никто из братьев не смел надолго задуматься о том, что же они увидят в лице брата и как будет изувечено его тело.       В блоке было тише обычного, техники не высовывались из своей мастерской, посыльных не было. Лем появился еще раз, посетил одну из запертых камер, переговорил с техниками и снова ушел. Прерывать тренировку взвода он не стал.       Ровно через восемь часов гермодверь открылась. Те же трое легионеров синхронно отсалютовали Лицинию, и он ответил на их приветствие. Затем двери сомкнулись и Лициний пошел к опустившим оружие братьям.       Не было никаких причин полагать его раненым или как-либо пострадавшим физически. Он выглядел потрясенным, растерянным, опустошенным, но никак не походил на жертву долгих издевательств. Формально доложив Улириану о своем прибытии, Лициний сообщил: — Сержант, я видел корабль. Никаких ключевых точек, но все же.       Никто из пленённых Астартес не был в сознании, когда их доставили сюда, никто не видел ничего, кроме отведенного им блока. Через несколько секунд на коленях у Лициния лежала грифельная доска, и он рисовал увиденные переходы и подъёмники, отмечая расстояния в шагах, видимую толщину и материал переборок и дверей, расположение терминалов связи, камер наблюдения и контрабордажных турелей. Остальные братья столпились вокруг, запоминая импровизированную карту по мере ее появления. Присягнули они Лему или нет, но разведка ближайших окрестностей — дело первостепенной важности.       Лициний дорисовал последнюю галерею и отметил одну из дверей. — А это тактическая комната, куда меня привели, — и замолчал.       Атмосфера разом сгустилась. Улириан отступил на шаг и, глядя в пространство перед собой, сообщил Лицинию о финальном приказе Лема. Лициний отреагировал совершенно спокойно, пожалуй, даже с облегчением. — Я и сам собирался, сержант, только не знал, допустимо ли это. Думаю, это тоже тактическая информация. А может и стратегическая. Мне начинать? — Если ты готов. — Да, сержант. В тактической комнате собрались пятнадцать легионеров Хаоса, считая тех, которые меня привели. Все в силовой броне, но без шлемов. И все они получили благословенные импланты чуть менее двадцати лет назад. Так они сказали, и я уверен, что они действительно еще довольно молоды. Тот, кому мастер Лем передал меня — Минас, их сержант, пятнадцать бойцов — принятый здесь размер взвода. Все они проходили подготовку и получали импланты на этом корабле. У Зо Сахаала есть технология и возможность производить астартес, то есть легионеров Хаоса.       Лициний замолчал, давая братьям время осознать услышанное. Демон владеет технологией создания космодесантников, в самом этом факте содержится величайшая угроза для Империума. Но это значит, что и здесь Лем не лгал. На этом корабле есть возможность восполнить потери Ордена.       Улириан нарушил молчание. — Они сообщили тебе это? — Да, в разговоре... — Лициний запнулся, словно пытаясь продолжить рассказ, но не находя слов. Наконец он решился: — Они расспрашивали меня, братья мои. Обо всём подряд. Они рождены вне Империума, почти не слышали об Императоре и его примархах, совершенно не знакомы с устройством Орденов космодесанта. Они чудовищно невежественны во многих областях и столь же чудовищно сведущи в других. Все было так, словно в десятую роту зашел ветеран из союзного Ордена. Они были менее почтительны, чем следовало бы молодым бойцам, но ни один из них не показал, будто почитает себя выше меня. Но они спрашивали обо всем, братья. Легионер Минас попросил меня отвечать им, и вы знаете, что я не мог отказаться.       Голос Лициния дрогнул. — Я умею молчать на допросе, но я не умею отвечать уклончиво или утаивать целое, говоря о частном. Простите ли меня, братья мои? Они спрашивали, я отвечал. Когда я упомянул Боевую Доктрину, Минас запустил установку для тактического моделирования. Несколько раз они все, кроме выставленного у двери часового, совершенно забывали обо мне, обсуждая тактические решения из Кодекса. Я слушал их, и я знаю, что они искусны в тактике более, чем были бы наши бойцы с таким же стажем.       И они рассуждали о конструкции нашей Крепости, братья. Они участвовали в ее штурме, но теперь словно забыли о вражде…       Они спрашивали о самых разных вещах. Иногда я не мог скрыть своего изумления от их незнания, и у меня вырывались вопросы в ответ. Они отвечали мне, братья. Не всегда, например я ни разу не услышал ничего о численности легионеров на корабле или его боевом расписании. Но в том, что касалось их самих, они были открыты, словно младенцы. Хотя их сержант никогда не забывал, что главная их цель — узнавать, но не мешал им вступать со мною в разговор. Это не было похоже на допрос, братья. Легионер Минас предложил мне разделить с ними трапезу. Вы помните, я не имел права ему отказать. Сервиторы доставили блюда и приборы прямо в тактическую комнату, и за трапезой разговор продолжался.       Лициний запнулся и покачал головой. — Я говорил им о ритуалах почитания Императора, принятых у людей и Астартес. Они кивали, соглашаясь, что во вселенной есть много разных культов! И к Темным богам они тоже равнодушны. Легионер Минас сказал, что капитан, их демон–капитан Зо Сахаал, предостерегал их от бездумного обращения к Хаосу! Этого демона они почитают, как славного и надежного командира. У них есть обычай подолгу хранить записи с регистраторов шлема, чтобы в любой момент отчитаться о каждой прожитой секунде, если их капитан пожелает того. Они считают, что каждый миг надо проживать достойно, чтобы не опозориться перед командиром. Они гордятся этим обычаем и гордятся одобрением этого демонического отродья! Я ничего не могу объяснить, братья мои! — Лициний почти кричал. — Я провел у них много часов и, клянусь Сиянием Терры, я не увидел скверны. Мы не раз сражались с тварями Хаоса, отвратителен был их вид, и мерзостно их присутствие. По гнили и смраду узнаешь скверну!       Мы знаем, что ересь изворотлива. И всё же мой дух смущен. Со мною обошлись, как с гостем, хотя легионер Минас знал, что для меня это должно быть наказанием. Ведя меня обратно, он поблагодарил меня за беседу и выразил сожаление, что только неприятное для меня событие сделало такую беседу возможной.       Таково было моё покаяние, братья. Брат-сержант, может быть, ты объяснишь мне?       Брат-сержант молчал. Лем обманул их. Сказал несколько фраз, а они сами додумали остальное. Приказ допросить измученного брата обернулся разрешением для Лициния сообщить о своих наблюдениях. Да, он открыл легионерам Зо Сахаала многое, о чем не стоит знать врагу, но ведь Лем мог просто приказать любому из братьев наговорить всё то же самое для самописца, и никто не посмел бы отказаться. Это ли жестокое взыскание брату, нарушившему один из немногих прямых запретов Устава, равная замена позорному наказанию плетьми?       Нет, брат-сержант ничего не мог объяснить. — Это была демонстрация, — хрипло ответил за сержанта Игнаций и сам удивился своему голосу. — Он же сказал, что не ждет от нас большего, чем ожидал бы от самого младшего скаута. Человек показал тебе юный выводок легионеров Хаоса, умеющих убивать и ненавидеть по приказу. Пока приказа нет, ты видишь любопытных детей, но когда демон отправляет их в бой, они уничтожают без раздумий. Я видел их в Крепости, узнал броню сержанта, когда они приходили за тобой. Они шли по колено в крови. Думаю, один из них нанес мне последнюю рану. Но сейчас у них нет приказа ненавидеть. Я правильно говорю, командир?       Последний вопрос Игнаций демонстративно задал висящему в углу зала пиктеру. Слишком далёкому, чтобы уловить его голос. — Я собирался убить его, — пробормотал Сципион. — Мы все хотели убить его. Он этого добивался? Достаточно было одному из нас не совладать с гневом… — и сержант посмотрел на Игнация, словно тот стал оракулом, прозревающим волю их командира. — Он просто хотел услышать твой ответ, сержант Улириан. Потому что слова важны.

***

      Когда все братья получили личное время, дабы предаться уединенной медитации, в келью Игнация пришел Лем. — Ты правильно сказал, великий воин. Когда вам потребуется капеллан, я буду настаивать на твоей кандидатуре. — У тебя хорошие устройства, чтобы следить за нами. — Ты сомневался? — Капеллан должен поддерживать чистоту духа боевых братьев. Я не знаю теперь, что это за чистота. — Капеллан разъясняет братьям то, что смущает их сердца. Капеллан помогает находить правильные ответы на вопросы. — Правильные, командир Лем? — Да. И чтобы находить эти ответы, он постоянно задает вопросы сам. Так что ты — единственный кандидат. — Допустим, это так. Объясни мне тогда, человек…       Лем посмотрел на него насмешливо. Игнаций вернул усмешку и нарочито поправился: — Объясни мне, уважаемый командир Лем, для чего было смущать умы моих братьев? Разве они слишком сильно расположены к тебе, чтобы подвергать их сдержанность таким проверкам? — Я ведь уже говорил тебе: как со зверьми я обращаюсь только с теми, кто ведет себя как зверь. Вот смотри, всего одна фраза, сказанная без должных экивоков, и даже рассудительнейший из астартес мрачнеет и негодует. Вот по этой самой причине, достойнейший Игнаций, я и не могу просто и прямо говорить с твоими братьями, а исключительно смущаю их умы. — Сказанное тобою сейчас было оскорбительно и несправедливо, тогда как я ожидал услышать разумную речь. А сегодня утром, наоборот, твои слова были злее и грязнее тех, что ожидали братья. И при этом злее и грязнее того, что на самом деле значили. — О. Ну вот тебе сюжет для личной медитации. Я подзываю к себе ожидающего кары Лициния и говорю: «Доблестный воин! Ты ненавидишь еретиков и хаоситов, однако меня не устраивает, если ты будешь их калечить. Дабы бороться с причиной, а не со следствием, я прошу тебя ближе познакомиться с теми, кто вызывает у тебя такую безудержную ярость. Сходи, например, в гости ко взводу легионеров Хаоса, у меня как раз есть знакомый сержант, очень приятный в общении. Проведи с ними целый день, раздели с ними трапезу. Позволь им проявить дружелюбие и благородство, коих у них в избытке. Тогда твое отношение к ним, вероятно, изменится». Вот что я должен был ему сказать, если бы говорил то, что думаю. Представь эту сцену хорошенько.       Игнаций несколько секунд сидел неподвижно, а потом захохотал. Он скорчился, обхватив себя за плечи, а смех рвался из его груди и оставлял едкую горечь в горле. Астартес хохотал, чувствуя, как из глаз его текут слезы, мышцы живота закручивает спазм, а организм паникует и вбрасывает в кровь боевой коктейль. Вся славная выучка, все психические тренировки размазались о приступ бешеного неостановимого хохота, с которым воин не мог и не стремился совладать.       Лем терпеливо ждал. Прошло много минут, прежде чем хохот перешел в периодические рваные выдохи, а потом прекратился совсем. Игнаций так и остался сидеть на полу, обхватив себя руками, словно удерживал разваливающееся на части тело. Лем выждал еще немного, а потом заговорил, продолжая прерванный монолог. — Так я сказал бы любому из своих людей. Потому что у них нет причин ожидать от меня другого. Но грозные астартес, рожденные для битвы, вскормленные ненавистью, верят только рычанию. Человек примет с благодарностью то, что вас я заставляю брать угрозами и принуждением.       Человек благодарит медика, зашившего его рану. Но чтобы залечить рану грокса, его сперва надо поймать, заковать в цепи и довести до полного истощения, только тогда он не будет сопротивляться. Дать ему сдохнуть куда проще. Но что делать, если зверь нужен мне живым?       Игнаций слушал, а его губы все еще вдергивались иногда, словно воин снова собирался засмеяться. Когда Лем умолк, астартес фыркнул. — Слова, далекие от дела. Ты говоришь «зашить рану», но на самом деле хочешь вырвать клыки и скобами прибить седло прямо к плоти. — Это говорит мне тот, чье сильное, здоровое тело при инициации кромсали вдоль и поперек, начиняя новыми органами. Все дело в целях хирурга, верно?       Игнаций проигнорировал ответ человека. — И боевые братья — не звери, выживающие любой ценой. Лучше умереть от раны, чем позволить врагу прикоснуться к себе. — Ты уже выбрал не умирать.       Астартес опустил глаза, но Лем коснулся его плеча, заставляя снова встретиться с ним взглядом. — Сражаться, обучать новобранцев, хранить традиции Ордена, — все это могут только живые. Вы все уже решили жить. Но место, где вы будете жить, выбрал я, потому что мне нужна ваша сила. Ваша жизнь может оказаться адом, и не потому, что мерзкие отродья Хаоса желают терзать Священных воинов. Просто подчиняться врагу — больно, даже если он требует от тебя вкусно есть и совершенствоваться на тренировках. И я ничего не могу с этим поделать, пока ты сам видишь во мне врага, а не командира. Командир назначает покаяние, а враг обрекает на пытки, командир закаляет твое тело и душу, а враг — унижает и калечит. Как мне доказать, что искалечить вас я мог бы куда более простым способом? Ты будешь жить именно здесь, а я пытаюсь сделать тебя пригодным для такой жизни. Если я не смогу — у тебя впереди полвека ежедневной пытки. Ты уже понял сам, что простые слова не годятся, если ты ожидаешь услышать щелканье бича. Научись верить словам, и я не буду использовать бич.       Лем отошел от воина и устало прислонился к стене возле двери. — Глядя в прошлое — не увидишь будущего. Прими то, что уже сделано. Поверь, что принесенные клятвы — не ошибка, а единственно верный путь. И следуй по нему. Именно так ты поступал всегда, сейчас изменилось только место. Уж какое есть. Вам здесь жить.       Игнаций поднялся, наконец, на ноги, выпрямился, повел плечами, освобождая мышцы от остатков судорожного оцепенения. Сверху вниз, не наклоняя головы, посмотрел на человека. — Ты — враг. Враг Императора и враг моих братьев. Как я могу думать иначе? — Так же, как я давал тебе свою руку. Тебе незачем было меня калечить. Мне незачем калечить тебя. Маленькое доверие, помнишь? Вложи в мои ладони твою верность, астартес, и узнай, сожму ли я пальцы.

***

      На следующий день бессмертные воины встретили Лема настороженно, однако тот не выказал никакого намерения касаться вчерашних событий. Вопрос о пострадавшем человеке был полностью закрыт. Но еще через сутки, проговорив с Улирианом текущие вопросы жизни взвода, Лем протянул ему свиток. Сержант развернул бумагу, и его лицо сделалось непроницаемым. Когда взвод завершил очередное упражнение, сержант собрал всех и ровным голосом сообщил: — Сержант Минас из Легиона Повелителей Ночи предлагает провести совместную боевую тренировку. Без доспехов и на тренировочном оружии. Для чего готов прибыть в расположение нашего взвода с тем количеством бойцов, которое мы сочтем уместным. В удобное для нас время.       Взвод молчал. Ситуация была спорной, да что там, просто дикой, однако не более чем все остальное, происходящее с каждым из них после встречи с Лемом. Ожидать ли провокации? — вряд ли, разве что человек решил устроить для своих воинов очередную проверку на выдержку и привлек для этого взвод легионеров. Вести безопасные поединки с врагом? — Какая мелочь на фоне прочего! Встретиться с теми, кто разрушал Цитадель Ордена? На этом мысль спотыкалась, и сердца наполнялись багровой яростью.       Когда Лем, посещавший одного из запертых астартес, вновь появился в зале, Улириан уточнил его мнение о подобной тренировке. — Досточтимый легионер Минас, разумеется, согласовал свою идею со мной и со своим командиром, прежде чем излагать ее тебе. У меня нет возражений, а насчет целесообразности и полезности такой встречи — решай сам.       Следующие часы Улириан провел в раздумьях и спаррингах. Закончив схватку с Игнацием, сержант собирался перейти к следующему бойцу, однако Игнаций отозвал его на несколько шагов от боевой зоны. — Позволишь высказать личное мнение, брат сержант? — Излагай. — Не надо отказываться. Мы не можем делать вид, что их просто не существует, я имею в виду легионеров Хаоса и прочих на этом корабле, не можем, потому что нам тоже здесь жить. Ты сейчас думаешь не о том, нужен ли тренировочный бой с другим взводом. Очевидно, что нужен, мы слишком давно тренируемся одним и тем же очень малым составом. Ты думаешь о том, как нам встретиться с ними, как себя вести, какой протокол выбрать. Этот вопрос мучает и меня, и остальных бойцов тоже. Возможно, нужно взять паузу и обдумать его хорошенько. Но его надо решить, а потом встретиться с легионерами Минаса, потому что это нужно для нашей боеспособности.       Улириан слушал и кивал в такт словам своего бойца. — Таковы и мои мысли, боевой брат. Но к этой встрече я должен быть уверен в выдержке каждого из братьев. Легионер предлагает режим, учитывающий нашу... — сержант запнулся, изгоняя из голоса тоску, — нашу ограниченность в ресурсах и инвентаре. Недостойно будет ответить на его любезность грубой выходкой одного из бойцов. Ты правильно сказал, отныне это не враги, а лишь соседи… на некоторое время.

***

      Через несколько дней предложенная сержантом Минасом встреча состоялась. Улириан решил соблюсти равенство и пригласил сержанта с шестью бойцами. В оговоренное время гермодверь разъехалась и в тренировочную галерею Астартес вошли десантники Хаоса.       Священные воины смотрели на них, и каждый думал, что никогда не признал бы в этих воинах приспешников Губительных Сил. С первого движения пришедших стала очевидна стальная дисциплина и долгая выучка, сковавшая бойцов Минаса в единый непробиваемый монолит. Лица их были спокойны, могучие тела — совершенны, и не за что было зацепиться взгляду, выискивающему знаки порока и разложения. Только нашивки на тренировочных робах: череп с крыльями нетопыря на плече, ностраманская руна Зо Сахаала — слева на груди, открывали истинную сущность легионеров Хаоса. Однако спокойствие, с которым взгляды гостей скользили по залу, в том числе и по начертанной на стене аквиле, наводило на мысль об их повышенной устойчивости к мощи священного символа.       После формального взаимного приветствия, сержант Минас отдельно представился сержанту Улириану и предложил согласовать программу боёв. Всего не более двух часов: спарринги рукопашные и оружные, групповые бои тройками, общий групповой бой. Длительность боёв, условия технического поражения. Прямой запрет на разбор боев, смаковать собственные ошибки взводы будут по отдельности. Сержанты соревновались в предусмотрительности, стараясь предупредить возможность малейшего непонимания. Оба знали, что единственная искра между их взводами может вызвать взрыв, и оба старались этого избежать. Напоследок Минас сообщил: — В моем взводе есть обычай по возможности сохранять видеозапись обо всех наших делах, и эта тренировка — не исключение. Мастер Лем согласился предоставить мне запись с пиктографа в этом зале, однако потребовал, чтобы вы были информированы об этом до начала боёв. — Он сказал, что будет слушать нас. — Мог бы и не говорить. — Но сказал.       Мастер Лем не одобряет иллюзий.       И еще, сержант легионеров без запинки назвал человека «мастер». Как, почему?       А сам человек, между тем, устроился на скамье в самом дальнем от спарринг-зоны углу галереи и уткнулся в инфопланшет. Ясно было, что он собирается смотреть бои не через пиктер.       Следующие несколько часов были не самыми славными в жизни Улириана. Он, как и сержант хаоситов, мало участвовали в боях, предпочитая пристально наблюдать со стороны и вмешиваться при малейшем намеке на конфликт. Легионеры оказались в меру неплохи в личных поединках и непобедимы в групповых схватках. Улириан говорил себе, что этого следовало ожидать, ведь его «взвод» собран из бойцов разных подразделений, относительно недавно тренируется вместе, а отработать общекомандный режим и вовсе не мог в силу отсутствия противников. Но его гордость Астартес страдала невероятно. И потом, большинство его подчиненных получили посвящение в космодесант еще до того, как их противники родились от смертных матерей. Опыт многих битв рассыпался перед отточенной слаженностью молодых хаоситов, слаженностью, которой Улириан не мог не любоваться.       Но позже, когда оговоренные перед началом тренировки бои были завершены, Улириан не утерпел. В самых изысканных выражениях он попросил Минаса о поединке сержантов. Легионер кивнул и уточнил: — Без оружия? — И с оружием и без.       Минас вздохнул, и Улириан не смог истолковать прозвучавшее в этом вздохе сожаление.       Разумеется, оба взвода наблюдали схватку сержантов. Однако, когда соперники взяли в руки тренировочные мечи, легионеры отчетливо утратили интерес к происходящему, словно бой потерял для них всякую интригу. Впрочем, причина такого поведения стала очевидна сразу же. Пять схваток, самая долгая из которых заняла не более пятнадцати секунд. Пять раз оружие Минаса оказывалось приставленным к одной из витальных точек на теле Астартес, и Улириан покорно замирал, признавая поражение. Последовавшие затем рукопашные бои вызвали бОльший ажиотаж, и сержант смог немного реабилитироваться в собственных глазах, несколько раз удачно достав легионера, но позорный провал в мечном бою было не смыть.       Минас официально поблагодарил Улириана и его бойцов за достойные поединки, и полувзвод хаоситов, исполнив идеально четкое «Направо, шагом марш», покинул блок. А к Священным воинам астартес тут же подошел Лем. — Я не буду мешать обсуждению, славные воины, только скажу две вещи. Во-первых, сержант Минас — в десятке лучших фехтовальщиков флота Зо Сахаала, а примитивное оружие — его конёк. И во-вторых, вы знаете уже, что все эти доблестные воины получили посвящение в Легион здесь, на корабле. Началось все с того, что их родной мир был уничтожен силами адмирала Зо Сахаала, а сами они взяты среди прочих военнопленных. Это всё, что я хотел вам сообщить, о могучие. Хорошей тренировки.

***

      И результаты совместной тренировки, и сказанное Лемом, и наблюдения Лициния обсуждались и разбирались несколько дней. Наконец, Игнаций прямо спросил Лема, специально ли он проинструктировал сержанта Минаса и его взвод, дабы в очередной раз смутить умы астартес. Лем рассмеялся. — Подучить Минаса? Ты же видел его, он прям, как ствол винтовки, и честен, как последний хрип умирающего! Нет, он действительно искал, кого бы расспросить об астартес, и действительно хотел посмотреть вас в спаррингах. Но я попросил его не топтаться сильнее необходимого по воспаленной гордости Священных воинов, и он согласился. Суть вопроса не в этом, верно? — Возможно. Мы видели в бою его взвод, но и других легионеров Хаоса мы видели тоже. Они были заклеймены скверной, отвратительны и кровожадны. Ты специально показываешь нам лишь тех, кто выглядит благородными и незапятнанными Хаосом. — Ну естественно, я именно их вам и показываю! Я тебе больше скажу, такой взвод — единственный в своем роде. А надо было сюда привести типичного легионера Хаоса? Нурглопоклонника в одном шаге от обретения Благословенного Бессмертия, или тех, кто до изжоги ненавидит Императора и верные ему Ордена? Зачем? — Лем смотрел на астартес, как на неразумного ребенка. — Испытывать ненависть и отвращение к легионерам Хаоса боевые братья умеют и без посторонней помощи. Я же хочу показать, что «Легионер Хаоса» — только слова, а кем и чем быть, каждый выбирает сам.       Человек внимательно посмотрел прямо в глаза Игнацию. — И я никого не буду заставлять вежливо приветствовать тварь Хаоса или слушать выступление Несущих Слово о лживости имперской доктрины. Я не собираюсь вас калечить, помнишь?

***

      Однажды к Лему подошел сержант Улириан, а с ним боевые братья Игнаций, Лициний и Фортунат. И Улириан произнес, явно не ожидая ничего хорошего в ответ: — Мастер Лем, ты никогда не говорил, служения чему ожидаешь от нас. Не Хаосу и не Императору, но что есть кроме них? Ты говоришь «Я хочу», и «Мне нужны», но кто ты, и для каких дел тебе нужна сила астартес?       Лем медленно обвел воинов взглядом. Чуть дольше смотрел на Игнация, спрашивая: «Ты надоумил?», а Игнаций молча отвечал: «Я, командир». И ясная улыбка засияла на лице человека. — Отличный вопрос, сержант! Разумеется, я расскажу вам!