Turn to dast

      1987       Немного помолчав, он вновь берется за стакан пива, стоящий на деревянном столике. Ему хочется сказать что-нибудь, и совершенно неважно, что именно. Какая-то капля надежды в душе не умирает до сих пор, хотя он прекрасно понимает, что это последний день, когда он видит Баки, когда он может к нему прикоснуться, поговорить и посмеяться с ним. Это последний день, когда им можно ни о чём не заботиться, но они просиживают все оставшееся время в баре, не решаясь сказать ни слова.       Баки молчит, он не находит подходящих слов, и Стив прекрасно понимает это угнетающее молчание, как будто он даже не предполагал о подобной реакции. Завтра война, на которую им придется отправиться. Завтра тот день, когда жизнь занесёт их в разные стороны фронта, но они будут сражаться за свободу, они оба будут сражаться за свободу в этом мире.       Вокруг так шумно: люди выпивают и дерутся, дамы танцуют с кавалерами и целуются, маленькие дети пришли посмотреть, как их отцы играют в азартные игры со взрослыми, а Баки сидит на дряхлом стуле, и ему кажется, что он в какой-то необъяснимой прострации, ему кажется, что всего этого шума вокруг и нет. На фоне заиграла какая-то медленная песня с фортепианным аккомпанементом, а затем справа раздался смешок Стива.       — Ты в порядке? — как будто это был маленький, данный судьбою шанс, который Джеймс на этот раз решил не упускать, схватившись за него крепкой хваткой.       — Помнишь эту песню? — Стив легко улыбнулся, смотря на свои пальцы, которые на тот момент охватывали стакан с пивом. — Ну же, Барнс, не говори, что ты ее не помнишь…       — Да ладно тебе, памятью и ты не блещешь, Роджерс, — фамилию Баки нарочно произнес как-то по-другому, выделяя слоги и ставя неправильное ударение, после чего он широко улыбнулся, следую примеру Стива, но глаз не поднимал; он ждал, что капитан расскажет все сам, без лишних расспросов.       1979       — Стив Роджерс, извините, но мы вынуждены вам отказать, нам очень жаль, — мужчина средних лет, у которого уже была видна седина на затылке, надел фуражку, после чего ему пришлось откашляться, чтобы привести в чувства парня, который услышал ровно двадцатый в своей жизни отказ к призыву. Ошарашило ли его это? Ни капли. Казалось, что к подобному у Стива уже давно выработан иммунитет, но в груди что-то сжалось, боль будто бы с новой силой разнеслась по его телу, отчего хотелось кричать и со всей силы бить кулаками по лицу.       В такие моменты он задавался вопросом о своем ущербном существовании. В такие моменты ему хотелось иметь запасные варианты, но также ему не хотелось абсолютно ничего. Он чувствовал себя жалким, чувствовал себя беспомощным, а виной всему было лишь его тело, неспособное измениться, как бы сильно он не пытался.       — Прошу покинуть мой кабинет, там большая очередь, мистер Роджерс, — генерал Хэнк осмотрел Стива, лицо которого было опущено вниз, а руки сжаты в кулаки. Этот парень хилый, он же даже не сможет убить какого-нибудь мелкого зверька, а на войне придется убивать целые сотни… сотни людей.       Их придется расстреливать, смотреть в глаза и доставать оружие, не давая пощады. Их придется убивать, а некоторым даже одна пуля не поможет отправиться на тот свет.       А что может этот жалкий парень из Бруклина? Играть в детских солдатиков? Генерал подумал, что он не смог бы поднять десятикилограммовую гирю, что уж говорить о подвигах, которые ежедневно совершаются в армии людьми, специально к этому подготовленными?       — Нет никакого шанса? — Стив знал, что он обязан спросить об этом, ведь у него был выстроен четкий план действий и он никак не мог отойти от него; так уж он воспитан. — Дело в теле или…       — Дело в тебе, парень, — генерал поднялся с места и встретился взглядом с голубыми глазами, в которых мелькала надежда на лучшее, однако он впервые видел того, кто так отчаянно рвался на поле боя. — Посмотри на себя, неужели не понятно?       — Нет, — глубокий вдох. Сейчас он начнет применять все доступные способы для того, чтобы у него получилось достучаться хотя бы до одного человека в этой жизни. — Это из-за астмы?       — Здравомыслящий парень, у тебя вся жизнь впереди, как же ты не поймешь этого, — он поправил очки и взял в руки тонкую папку с делом №7: «Стив Роджерс». — Нашел бы себе хорошую девчонку, жил бы с ней счастливо, воспитал ребятишек… что тебе нужно от этой жизни? Что тебе нужно от войны?       — Это из-за астмы, — как утверждение повторил Стив несколько раз, будто бы не услышав всего, что Хэнк говорил до этого.       — Черт бы тебя побрал… Из-за астмы! Да там, в окружении нацистов, тысяч танков и оружия, никто даже и не вспомнит про твою астму — все плюнут на тебя, лишь бы выжить, никакие друзья, которых ты таковыми считаешь, на помощь не придут. Все они будут спасать только себя.       Роджерс сглотнул, и ему показалось это невероятным, никто не может так просто бросить товарища догорать в огне при обстреле. За себя-то он точно мог поручиться.       — Ты силен не здесь, — Хэнк визуально обвел пальцами контур тела Стива, — а вот тут, — указательным пальцем он ткнул ему в грудь.       Повисло минутное молчание, из-за которого хотелось закричать, хотелось понять, что же он сделал не так, он ведь даже поправился на семь килограмм до нужной нормы, а теперь оказывается, что все… зря?       — И именно поэтому тебе не место на войне, — генерал, походив кругами подле своего стола, сел обратно, с силой отбросив дело номер семь в сторону.       — Дайте мне шанс, умоляю, — Стив аккуратно положил руки на стол к Хэнку, но тот лишь свирепо смерил его взглядом. — Единственный, один единственный шанс.       — Я вынужден отказать Вам, мистер Роджерс, покиньте мой кабинет, иначе я буду вынужден вызвать охрану.       Не пришлось повторять дважды, потому что Стив прекрасно понимал, что ему придется уйти, ведь с охраной он справиться не сможет, даже если очень сильно попытается.       Идя по тёмным переулкам, он поднимал голову вверх и смотрел на темное чистое небо, которое украшали яркие золотые звезды. Сейчас в его душе бушевал ураган, а от обиды захотелось по-настоящему плакать, но он не мог себе этого позволить, поэтому парень просто шел, осматриваясь по сторонам и думая, как же чертовски сильно он любит эту несправедливую жизнь. Ему хотелось бороться за нее и верить, что все хорошее обязательно случится с ним в какой-то особо нужный момент, нужно лишь ждать.       Из-за угла послышалась знакомая мелодия, и Стив не задумываясь завернул туда, уперевшись в грудь каким-то здоровякам. Легкие звуки фортепиано все-таки донеслись до него, поэтому он не стал устраивать прежних потасовок, а просто вежливо улыбнулся и прошел дальше.       — Обычных извинений тут не хватит, — послышался голос одного из громил.       — Двойное извинение? — Стив не оборачивался, но тон сделал в разы громче, стараясь запомнить слова песни, что отдавалась в ушах. Она навела на него неминуемую ностальгию.       — Твои изменения нам не нужны, выворачивай карманы, — один из них схватил Роджерса за шиворот, потянув назад, резко ударив головой об асфальт, поднимая следом.       Ноты фортепиано окутывали его сознание, даже боль стала менее сильной, она будто бы исчезла куда-то на долю секунды, оставляя Стива наедине со своими мыслями, не давая вдохнуть хотя бы немного воздуха.       А ведь даже сейчас, лежа на асфальте и получая несколько повторяющихся ударов, он думал, что жизнь прекрасна, и он любил ее, несмотря на то, что все его губы были в крови, а ребра, кажется, сломаны.       Мать всегда говорила ему, что жизнь — это наша маленькая книга, которую мы пишем самостоятельно, сами того не осознавая. Мы ее творцы, мы даем ей будущее и выбираем его. Несмотря ни на что — жизнь прекрасна.       С этой мыслью, казалось, последней, Роджерс медленно закрывал глаза, делая глубокие вдохи, чтобы словить как можно больше кислорода. Он слегка улыбнулся, услышав, как мелодичная песня оборвалась, а фортепиано будто бы остановилось. И вслед за этим последовал громкий хлопок двери, голос Баки и нечленораздельные звуки, исходящие от здоровяков.       — Стив… Стив, поднимайся, — Баки тяжело вздохнул, стараясь не смотреть на всю кровь, что находилась по всему телу Роджерса: на рубашке, на лице, на волосах. Но когда он попытался поднять его, то понял, что что-то не так.       — Кажется, они мне ребра сломали, — засмеялся Стив и зажмурился от боли, что последовала в следующий миг.       — Черт, черт, черт! — Баки поднялся и еще раз пнул в живот здоровяка, который не скупился на удары. — Надо вызвать кого-нибудь, я сейчас вернусь.       — Эй, Баки, — слегка откашлявшись, произнес парень, давясь собственной кровью, — посмотри, небо такое красивое. Правда?       Барнс слегка зажмурился, сев на колени перед другом и подзывая хозяина забегаловки, где он минутами ранее спокойно играл на роскошном фортепиано. Вызвав подмогу, он наконец смог уложить Стива на траву, устраиваясь слева от него и поднимая глаза к сияющим звездам.       — Так ярко не светит даже солнце в жаркий июльский день, — Роджерс не мог долго держать глаза открытыми, он терял сознание.       — Так красиво еще никогда не было, Стив.       1987       Пока Роджерс рассказывал всю историю, которую Баки предпочел оставить забытой, на него вновь нахлынули воспоминания, хотя они оба понимали, что Барнс никогда и ничего на свете не мог забыть.       На улице светили фонари, а два друга сидели в старой забегаловке со стаканами пива в руках, разговаривая о давних событиях, которые на самом деле перевернули их жизни полностью.       — Может, выйдем? — Джеймс встал со стула и не дожидаясь ответа Стива вышел на улицу, где звуки стали тише в несколько раз, а тишина стала своеобразной мелодией, смешивающейся с дыханием рядом стоящего человека.       — Так красиво было лишь дважды за всю мою жизнь, Стив.       — Я уверен, такие звезды я тоже видел лишь дважды за все свое существование, — последние слова он произнес на выдохе, трогая свои ребра как в напоминание о произошедших событиях в 1979. Вслед за этим Роджерс положил руку на плечо Баки Барнса, и они стояли в тишине, упиваясь последним днем свободы перед великой войной, которая изменит их жизни, изменив ход событий навсегда.