Кровавыми каплями по стеклу

Утро. Ванда просыпается резко, шумно втягивает ноздрями воздух и дергается, тем самым будит Пьетро. У нее в голове стучат чужие мысли, смешивающиеся в кашу, путающиеся, а главное — приближающиеся. Она сильнее прижимается спиной к груди брата, когда он, не открывая глаз, обхватывает ее руками, кладет ладони на талию. Место это ей не нравится. Наверное, поэтому каждый раз она просыпается столь беспокойно, дергается, несмотря на то, что он находится рядом с ней. Пьетро тоже не особо проникся к их новому жилищу. Скорее — месту пребывания. Способу существования. Как угодно, только не к дому. У них был дом. Когда-то очень давно. И этот дом был превращен в прах, как и их родители. Открывать глаза он не торопится, все еще цепляется за ускользающий сон, зарывается носом в густые волосы сестры, совершенно непроизвольно царапая щетиной ее плечо. В этой комнате, которую они никак не привыкнут называть своей, две совершенно одинаковые кровати. Железные, жесткие и до дикости неудобные, но их две. Вторая кровать для них лишняя, ненужная какая-то. Они и без нее обходятся, им привычнее находиться в непосредственной близости друг с другом. От чужих мыслей в собственной голове начинают болеть виски. Ванда не может разобрать слова, не может понять образы или фразы. Зато она отчетливо понимает, что владельцы этих мыслей, что, скорее всего, не должны были попадать в ее голову, идут прямо сюда. Она юрко высвобождается из объятий Пьетро и практически молниеносно кидается на другую кровать, ныряет под одеяло. Пьетро смотрит на Ванду и давит смешок. — Все равно ты недостаточно быстрая, — одними губами произносит он. Конечно, в скорости она с ним не сравнится. Да Ванда и не пыталась никогда. Они были не из тех, кто соревнуется с собственным братом или сестрой, пытается выиграть в самых незначительных вещах. Детство у них отняли рано, об этом забывать еще не приходилось. В следующую минуту что-то неприятно пищит, и железная дверь шумно отодвигается в сторону. Раньше эти верещащие звуки раздражали слух, заставляли дергаться и привлекали к себе внимание. Теперь они учатся привыкать к ним. Пьетро сначала думал, что каждое утро за ними приходят по расписанию. Он быстро понял, что ошибался. Иногда их будят посреди ночи, иногда являются почти в обед. Ванда всегда подскакивает за пару мгновений до прихода, успевая перекинуться на другую кровать. Пьетро все не может понять, почему бросается к ненужной — а именно так они называют ее — кровати она, а не он. Он быстрее нее. Намного. Но Ванда никогда не затрагивает эту тему, просто снова запрыгивает под другое одеяло. Так кажется безопаснее почему-то. Им не нужны лишние вопросы, двусмысленные разговоры и осуждения. Они ни на мгновение не позволяют себе забыть, что это все эксперимент. Пускай еще ничего толком не началось, пускай две недели они просто пытаются привыкнуть к новому месту. Ванда боится, что их могут разделить. Пьетро сделает все, чтобы защитить ее даже от бестелесных страхов. У нее азартно вспыхивают глаза, ему кажется, что она бы даже показала ему язык, если бы они все еще были одни в комнате. Взрослые люди, а ведут себя как дети. Хотя близнецы всегда так. У них свой собственный мир, в котором просто нет места кому-то другому. Мир для двоих, в котором и все печали, и все радости, и все, что только может быть, возводится в квадрат. — На выход. Им не дают даже минуты на то, чтобы одеться. И это они поняли уже больше недели назад, поэтому спят в одежде. Неудобно, раздражает, но лучше так, чем идти потом по огромным павильонам и ежиться от холода, растирать кожу, чтобы не замерзнуть. А друг к другу лишний раз не прикоснешься, вокруг сотня пристально следящих за каждым движением глаз. Ванда встает медленно, касается ступнями холодного пола и тянется к балеткам. Вспышка серебристого света — два автомата направлены прямо ей в голову. Пьетро протягивает сестре обувь и с полу-усмешкой поворачивается к вошедшим. — Нервные вы какие-то, ребята. Но оружие все еще направлено прямо на них. Ванда внимательно следит, надевает балетки, даже не смотря на собственные ноги — на ощупь. Впервые она обращает внимание на то, что с ними здесь обращаются не как в детском лагере для одаренных детей. Не как в санатории для больных. — На выход, — снова произносит грубый металлический голос из-за затемненной маски, на этот раз уже с нажимом. Дуло одного автомата указывает в сторону двери. В приветливости и доброжелательности персонала сомневаться не приходится ни на мгновение. Ванда одаривает двоих вошедших тяжелым взглядом, пытаясь вытравить из своего сознания их смешивающиеся мысли. Пьетро замечает, что чуть позади них стоят еще трое. Они здесь не гости. Пленники — вот более верная характеристика. На душе становится паршиво оттого, что они сдались сюда по доброй воле. Еще хуже — потому, что он уговорил сестру. Потому что изначально она не собиралась связывать свою жизнь с экспериментальной программой ГИДРА. И они выходят. Идут по одинаково-стальным коридорам. С высокими потолками и широко раздвинутыми стенами. Отчего-то давящими и заставляющими напрячься. Слишком много пространства, но ни одного окна. Свет искусственный, такой белый, что напоминает какую-то лабораторную. Уже не первый раз Пьетро думает, что они с сестрой просчитались. Он просчитался. Ванда опережает брата на какие-то полшага, ее плечо почти упирается ему в грудь. И так спокойнее, комфортнее, проще. — Как же все медленно, — шепотом жалуется ей Пьетро на ухо. Она улыбается и оглядывается на него, встречается взглядом на какое-то мгновение, пока из-за спины не раздается рявкающий голос, больше походящий на компьютерный: — Никаких перешептываний. Пьетро сжимает ладонь сестры в своей и тянет ее на себя, заставляет окончательно поравняться. Они молча смотрят друг на друга, а потом Ванда просто кивает. Не один он считает эту непонятную свиту из пяти человек, что сопровождает их почти везде, нечеловеческого происхождения. Для машин слишком восприимчивы, для людей же обладают слишком хорошей реакцией. Киборги? Он стал замечать всякие детали сначала просто для себя, а теперь понимает, что все это нужно, все это может понадобиться когда-нибудь потом. Ладонь Ванды начинает потеть, становится влажной и липкой. И это совершенно не потому, что они держатся за руки. Наверное, за все годы они настолько привыкли касаться друг друга, не отпускать, что это уже не вызывает никакого дискомфорта. Здесь что-то другое. Она нервничает и плохо справляется с подавлением сил. Пьетро ведет большим пальцем по тыльной стороне ее ладони, но она никак не реагирует. Она дергает плечами, чувствуя направленное им в спины оружие, хотя автоматы и находятся на приличном расстоянии от них. Пьетро ловит себя на том, что собирается провести рукой по ее напряженной спине и прижать сестру к себе, он почти сразу одергивает ладонь и снова сжимает ее пальцы. Они и так здесь мишень. Из-за мутации. Из-за способностей, которые они никогда не хотели. Не хватало еще стать объектом пристальных наблюдений из-за своей привязанности друг к другу. Иначе они не называют это. Привязанность. Они просто нужны друг другу — в любом смысле, в любом отношении. Их приводят в огромное помещение. «Зал общего сбора» — так называет его охрана. Пьетро же считает, что это место скорее на ангар похоже. От обилия серебристого металлика в глазах режет, такое ощущение, что они на каком-то заводе. В каком-то задрипанном подвале. Хотя, в сущности, ни один из них толком не знает, где они находятся. Их подталкивают прямо в сторону толпы. По сравнению с размерами ангара — как мысленно его назвал Пьетро — это лишь горстка людей. Горстка? Навскидку — шестьдесят или семьдесят. Людей? Вряд ли они были бы в этом месте, если бы являлись людьми. Правда, никто не исключает, что среди них может оказаться и парочка людей. Но не больше. Они стоят в этой куче мутантов. Находятся ближе друг к другу, чем к остальным. Ближе, чем позволяют себе братья и сестры. Ванда чувствует себя странно. Хватает воздух ртом, пальцы ее выскальзывают из руки брата, она цепляется руками за голову и начинает оседать. — Ванда, — зовет он ее, но она лишь качает головой из стороны в сторону. — Ванда, все хорошо. Слушай мой голос. Все хорошо. Она уже сидит на полу, заламывает пальцы, крепче цепляясь за голову. Пьетро оказывается рядом с ней быстрее, чем человеческий глаз способен заметить, и пытается успокоить. Он чувствует на себе взгляды, чувствует взгляды на ней, но это не имеет никакого значения. Пьетро кладет ладони на плечо сестре, а она, зажмурившись, все трясет головой из стороны в сторону. Контролировать происходящее с собой Ванда не может. Не умеет. — Открой глаза, Ванда. Посмотри на меня. Расступающаяся вокруг толпа. Обступающие их люди, вооруженные до зубов. И снова оружие, направленное на них. Пьетро повторяет имя сестры снова и снова, берет ее лицо в свои ладони, нежно касается ее щеки. Не помогает. Она что-то тихо скулит. Голова ее раскалывается от обилия инородных мыслей, не принадлежащих ей. Все шумит внутри, превращается в бешеные крики. А Ванда не имеет ни малейшего понятия, как вытравить это из своей головы, как избавиться. Чужое. Лишнее. Оно не является частью ее сознания. До этого их ни разу не сводили с другими. Они были только вдвоем за редким исключением. А теперь такой поток голосов в голове, что хочется убежать куда-нибудь. Скрыться ото всех. Рядом с Пьетро ей комфортно. Потому что его мысли никогда не стучат в ее голове. Как-то они говорили об этом. И пришли к мнению, что так даже лучше. Если ей будет так важно, он сам скажет, о чем думает. Да и разве не являются ли они одним целым? Зрачки вспыхивают алым пламенем, стоит ей открыть глаза. Вокруг пальцев концентрируются кровавые всполохи. Ванда резко отрывает руки от головы, будто боится сделать еще хуже. Она смотрит на них как обезумевшая. А потом встречается взглядом с братом. Без слов. Он подхватывает сестру на руки и бежит, слышит, как пули летят туда, где они были несколько секунд назад. Пьетро пересекает ангар вдоль и поперек, но выхода нигде нет. Все заблокировано. Осознание бьет по голове: они подопытные крысы, запертые в клетке. Можно бежать до изнеможения, метаться, но разве в этом есть смысл? Выбраться не получится, а Ванде все сложнее справляться со своими силами. Резкий хлопок. Что это — Пьетро не успевает даже понять. Он просто падает. Со всего размаху падает на колени, продолжая крепко прижимать к себе Ванду. Так, чтобы она ни в коей мере не пострадала. Но Ванда выпускает его сама. Количество алых всполохов рядом с ее ладонями все растет. Энергия концентрируется, собирается. Пьетро чувствует боль в ноге. Перед глазами все начинает плыть. Он касается места, где пульсирует боль, пальцы, теряющие чувствительности, что-то нащупывают. Резко он выдергивает из собственно плоти дротик. И последняя мысль: «Как они успели на такой скорости?» — потом темнота засасывает. Потоки энергии летят куда-то в стороны, заставляют людей разбегаться. Ванде хочется кричать, что она не хотела, что она не виновата, что она не знает, как это прекратить. Она переводит взгляд на груду бетонных блоков. Практически моментально они взрываются, а среди тех, кто недавно стоял рядом с ними, начинается паника. Ей кажется, что она уже и сама паникует. Ванда крутит головой, потом замечает лежащего рядом брата, словно в заторможенной съемке. — Пьетро! Она трясет кистями, пытается избавиться от алых потоков энергии, но они становятся только ярче от этого. Ей страшно. По-настоящему страшно, потому что она не может понять, как остановиться. А он ее не слышит, смотрит совершенно пустым взглядом. Вокруг стоят крики. Ей кажется, что постоянно что-то переворачивается, взрывается. Она слышит, как десятки автоматов перезаряжаются почти разом. «Это конец», — проносится в сознании собственная мысль, перекрывая гул чужеродных. Ванда успевает только дотронуться до Пьетро, почти невесомо коснуться его подушечками пальцев. Потом резкая боль в плече. И засасывающая темнота, выталкивающая из сознания инородные мысли, избавляющая от кровавых сгустков энергии и давящих на голову собственных сил. Пьетро приходит в себя благодаря потоку ледяной воды, бьющему прямо в лицо. Он начинает отплевываться раньше, чем открывает глаза. Одежда намокает моментально, липнет к телу. Но это все мелочи. Он открывает глаза, сидя на полу какой-то камеры. Такой же стальной комнаты, как и все коридоры здесь, как и ангар. Руки что-то оттягивает: на запястьях тяжелые металлические браслеты толщиной в три пальца. Зачем они нужны, он понять не может. Перед глазами все плывет, фокусировке зрение не поддается. Ему что-то вкололи. Точно. Он помнит, как вытаскивал из ноги дротик. Вряд ли они просто решили поиграть в дартс. Голоса доносятся на него как-то медленно. Пьетро трясет головой, пытается согнать это давящее состояние. У него всегда были отличные рефлексы. Лучше, чем у других. А теперь они значительно уступают простым смертным. — Голову не погружать, — слышит он отрывистые фразы. — В конце концов, не убивать же его теперь. Он упирается руками в голову, отмечая, что кисти так и тянет вниз. Точно. Металл. Все расплывчато, думать трудно, мысли рассыпаются на отдельные слова, которые почти не связаны друг с другом. В полном сознании он им не нужен, видимо. Заторможено Пьетро вспоминает о том, о чем вообще не привык забывать. Ванда. Где сейчас Ванда? Нужно просто подняться, собрать волю в кулак и просто подняться. — Температура? — В норме. — Рефлексы? Руки с силой оттягивает к полу. Где-то на заднем плане хлопок перепада напряжения и треск ржавого рубильника. Резиновые руки — перчатки, точно, это перчатки — задирают ему голову, разжимают веки. Яркий луч света бьет прямо в глаз, Пьетро дергается. Недостаточно сильно. Недостаточно резко. Он заторможенный какой-то. Не в том смысле, в каком он привык говорить про обычных людей. Нет. Даже по сравнению с ними он медленный. — В норме. — Время? — Девять часов двадцать восемь минут. — Начинаем. Что все это значит, он не может понять. Его чем-то накачали. Полная апатия. Покоя не дает одна единственная мысль: «Где Ванда?» Его поднимают — люди, роботы? — и куда-то несут. Всего несколько шагов, которые доходят до его слуха спустя некоторое время, отдаются гулом. Даже если бы он захотел вырваться, то не смог бы. Но эта мысль не посещает. Только хочется закрыть свинцовые веки, привалиться к чему-нибудь и какое-то время просто находиться в таком состоянии, пока все не вернется на круги своя. Это ведь должно закончиться. Всего пару раз ему удается моргнуть, отогнать застилающую взор пелену — и его резко опускают, поддерживая только голову. Вода. Холодная настолько, что мышцы начинает сводить почти сразу же. И это отрезвляет, все рефлексы, все привычные реакции организма возвращаются за считанные мгновения. Пьетро пытается подорваться вверх, но металл на руках тянет вниз, заставляет касаться дна, на котором он и так сидит. Магнит. Иначе быть не может. Весь смысл металла в том, чтобы не позволить ему сбежать. Чтобы держать под контролем его местонахождение. Чтобы сдерживать его порывы мутации. А конечности начинают уже неметь. Потом неприятный для слуха звук: на другую сторону резервуара, в котором он находится, высыпают целую груду льда, колотого неровными рублеными кусками. Пьетро опять дергает руками, пытается сдвинуть их с места, но все бесполезно. Одежда липнет к телу, но это настолько незначительное что-то, что он и не придает этому значения. Его трясет, тело будто пронзают. Это даже не холод, это почти боль. Зубы стучат, ноги сводит судорогой. Он дергается, сопротивляется, пытается выбраться. Бесполезно все это. Вода перемешивается, бурлит от его настойчивых попыток. Придумать, как вылезти, не получается. И что со всем этим делать, Пьетро не имеет ни малейшего понятия. Главное — не впадать в панику. Это все закончится. Они же сказали, что не станут его убивать. Он нужен им живым. Он — их подопытная крыса. Только от крысы его отличает то, что он уникален. Заменить другим точно таким же образцом его нельзя. Пьетро кажется, что он сам становится куском льда, которые периодически вываливаются на другой стороне. Ванды здесь нет. И это хорошо. Где бы она ни была, с ней никто не делает ничего подобного. Или хотя бы так хочется думать. Пьетро понимает, что ошибался, когда говорил, что здесь им будет лучше, что здесь они поймут, что происходит. Он впадает в какое-то оцепенение, клонит голову ниже. В сознании с бешеной скоростью проносится мысль, что проще было бы захлебнуться. Втянуть ноздрями побольше воды в легкие и улететь куда-то в пустоту. Если это проверка на стойкость, то он не может ее пройти. Железная конструкция плотно держит его голову, не позволяя погрузиться в воду окончательно. Он сглатывает и ловит себя на том, что смотрит в одну точку прямо перед собой — на покачивающийся кусок льда, медленно таящий на глазах. Очень медленно. Так, что можно разглядеть всю неровную поверхность, которая постепенно становится гладкой. Моргает он медленно. Не шевелит даже пальцами. И вдруг вода становится теплой. Такой приятной и комфортной, что больше не хочется быстрее вылезти. Можно и так. Сойдет и так. Это странное тепло начинает разливаться по всему телу. Когда они с сестрой были маленькие, отец брал их с собой за город. Там было озеро, в котором кто-то постоянно купался. Даже зимой, когда температура была не больше 41 градуса*. Им всегда хотелось тоже искупаться, залезть в воду, несмотря на ее температуру. Но отец из раза в раз повторял, что перед тем, как залезть в воду, нужно выучить некоторые правила. Они не слушали его, даже если и делали вид. Но одно Пьетро запомнил хорошо. Теперь он уже не вспомнит, почему именно это осталось в памяти. Если тебе тепло в ледяной воде — вылезай. Немедленно. Это охлаждение. Нужна медицинская помощь. Не вылезет. Даже если сильно того захочет. Стальные оковы не оторвать от намагниченного дна. Ему тепло. И хочется спать. Будто под мягким одеялом, будто в объятиях сестры. Тепло, только тело занемело. Не его тело, чье-то чужое. Он даже до собственной руки дотронуться не может. Даже если бы дотронулся, все равно бы не почувствовал. Сознание находится на грани. Это не смерть, конечно же. Нет, он нужен им живым. От его трупа пользы никому не будет. Эти пытки прекратятся, скоро закончатся. Хоть кто-нибудь в целом мире знает, сколько это — скоро? Ванда в порядке. На его месте могла быть она. Ванда в порядке. Это расслабляет. Если что-то вообще способно расслабить человека, сжавшегося в холода, который пробирает до костей, впивается в кожу, колит и жалит. Ванда в порядке. От разливающегося по телу фальшивого тепла нет спасения. Но Ванда в порядке. По крайней мере, именно так думает Пьетро, теряя сознание второй раз за один день. Ванда дышит размеренно и спокойно. Она чувствует, что ее мутит, поэтому не торопится открывать глаза. Лежит на чем-то не вполне удобном. Но в мыслях уже не стучат чужие голоса. Там полная тишина и спокойствие. Она переворачивается на бок и понимает, что неудобно ей не потому, что кровать жесткая. Глаза Ванда распахивает резко, сильно щурится, преодолевая туман, который сходит не сразу. Она лежит в той самой комнате, в которой они живут с Пьетро, если так можно вообще выразиться. На ненужной кровати. Наверное, ее кто-то принес сюда. Положил кто-то. Она бы помнила, если бы дошла самостоятельно. Руки перетянуты резиновыми жгутами, которые почти намертво сжимают их. Ванда морщится, старается их расцепить. Не получается. Она пыхтит, садится на кровати лицом к стене и смотрит задумчиво на черные жгуты, на белеющую под ними кожу. — Сейчас бы сгусток энергии пригодился, — задумчиво произносит Ванда. — Пьетро, как думаешь, ты сможешь это снять? В ответ тишина. Быть может, он не расслышал ее. — Пьетро? Ванда поворачивается и замечает, что одна в комнате. Она резко втягивает ноздрями побольше воздуха и задерживает дыхание. Ей это совершенно не нравится. Она пытается не нервничать. Честно, пытается. Конечно, они не так чтобы всегда находились вместе. Но где угодно, только не в этом месте. Чутье подсказывает, что здесь необходимо держаться вместе постоянно. Ближе, чем на расстоянии вытянутой руки. Почему-то она чувствует злость. Необоснованную и пустую. Сильные эмоции рождают концентрацию энергии — Ванда отказывается называть свои силы магией — и испепеляют жгуты, что так плотно обхватывают ее запястья. Она трет руки, с облегчение отмечает, что ее способности проявились ровно настолько, насколько ей было нужно в данный момент. Она трет руки и пристально смотрит на железную дверь без ручки. Интересно, сможет ли она разнести ее, если сильно постарается? Если достаточно разозлится? Если искренне возненавидит? Если просто сконцентрируется? Она смотрит на дверь и ждет. Потому что других вариантов у нее нет. Метаться по комнате — бессмысленно. Заламывать руки — глупо. Ванда умеет хладнокровно мыслить, она прекрасно понимает, что необходимо подождать. Благо выдержкой она обладает. Иначе бы уже взвыла от ситуации. Где он, жив или нет, вернется, как скоро, почему она тут — вопросы, вопросы, вопросы. Ни одного ответа. Она старается не думать, собирает разорванные резиновые жгуты с кровати и кидает их на пол. Ванда поджимает под себя ноги. И понимает, что до этого ни разу не заметила, что заняться в этом помещении, в сущности, нечем. Ей за две недели ни разу в голову не пришло, что здесь даже делать нечего. Пустота и одиночество. Полная изоляция. Только раньше она этого не замечала. Потому что они вместе. Зачем нужно еще что-то, если они с Пьетро просто вместе? Ванда никогда не обращала внимания на то, что время может тянуться бесконечно долго. Особенно, когда нет часов. Она раздраженно отмечает про себя, что здесь вообще ничего нет. Сколько она уже так сидит? Полчаса? Час? Два? Или всего десять минут? Назвать время даже навскидку не получится. Даже окна нет. Вполне возможно, что сейчас не день, а ночь. Определить время суток в стальной коробке — штука не из простых. Она ведь даже понятия не имеет, сколько времени провела без сознания. Когда эта тяжеленная железная дверь все же отъезжает в сторону, Ванда подскакивает на ноги от нетерпения. Ей хочется закидать приставленную охрану вопросами, хоть что-то внутри и подсказывает, что никто не станет с ней разговаривать. Но она хотя бы попытается. Не нужно пытаться. Они просто швыряют ее брата на пол так, что он почти ударяется лицом, и снова оказываются отделенными от пленников стеной. Пленники — подходящее слово. Выхода отсюда нет. Их никто не выпустит, пока не получит необходимую информацию. И то только в том случае, если нужна исключительно эта информация. Пьетро опирается об пол трясущейся рукой, едва приподнимается, но это все, на что его хватает. Ванда просто ошарашена. Она кидается к нему, все еще плохо понимая, что происходит. Он больше не может упираться ладонью, падает на предплечье. Ванда судорожно пытается помочь ему подняться, хотя бы сесть. Естественно, он тяжелее нее. Конечно же, ей не справиться. — Что случилось? Пьетро, что они с тобой сделали? — спрашивает Ванда ломающимся голосом. Только он в полном ступоре. Ужасно заторможенный, что даже непривычно. Кое-как она помогает ему подняться, поднатуживается и почти роняет его на кровать, цепляясь пальцами за его толстовку, чтобы хоть как-то смягчить падение. — Ну, скажи же что-нибудь, — умоляет она почти что на грани истерики. — Пожалуйста, Пьетро, не молчи. Она закидывает его ноги на кровать и стаскивает с них кроссовки. Он совершенно сухой, в чистой одежде — один в один, каким она видела его в последний раз. Только конечности ледяные, все тело холодное. Ванда сжимает его ладони в своих, касается их лицом, пытается хоть как-то отогреть. — Все… хорошо… — тихо хрипит Пьетро, закрывая глаза. Ему хочется спать. Что-то в сознании кричит, чтобы он не смел поддаваться этому чувству, чтобы не смел отключаться, но держаться трудно. Не такой он стойкий оказался, как всегда думал. Ванда смотрит на него округлившимися от ужаса глазами. Она бы и заплакала, да это все равно ничем не поможет. Она срывает одеяло с ненужной кровати, еле вытаскивает другое одеяло из-под брата, пока он упирается спиной в стену и непроизвольно подтягивает ноги ближе к груди. Ванда скидывает балетки и залезает на кровать, накрывает Пьетро двумя одеялами и прижимается к нему, крепко обхватывает руками, прячет лицо где-то в районе его ключиц. Он холодный. У нормального человека не может быть такая температура тела. Пьетро как-то заторможено обнимает ее. Его движения скованны. Она все это замечает, но помочь ничем не может. — Все хорошо, — зачем-то повторяет Ванда. Как будто что-то может измениться, если они будут произносить это снова и снова. Ничего не хорошо. Их ожидания обманулись, все вышло совсем не так, как они предполагали. Она судорожно пытается сообразить, как можно согреть его. Никак. Что бы она ни сделала, это не поможет. Ему нужна медицинская помощь, не ее. Но Ванда пытается. Она слишком сильно нуждается в нем, чтобы сдаться. Пальцы нащупывают молнию толстовки, тянут за собачку вниз. Ванда скользит ладонью под толстовку брата, проводит по холодному телу, можно даже не снимать с него футболку, чтобы понять, что температура на несколько градусов ниже средней. Она двигается ближе и шумно выдыхает. — Ты мне нужен, знаешь? — едва различимо. — Мне нужна ты, — сбивчиво, но уверенно в ответ. Ванда горько улыбается, кладет щеку ему на грудь и молча вдыхает такой привычный и нужный запах. Они никогда не говорят «люблю». Это для подростков. Для романтиков. Для дураков. Разлюбить можно, перестать нуждаться — нет. Они всегда были нужны друг другу, чтобы успокоиться, расслабиться, почувствовать себя счастливыми, уверенными и защищенными. Любовь пусть достается идиотам. Они же нуждаются друг в друге. И это никогда не пройдет, никогда не изменится. Они связаны незримыми узами, которые никто не способен понять, кроме них самих. Его не оставят в таком состоянии. Ванда знает это. Они нужны живыми. По крайней мере, некоторое время так точно.