Кровавыми каплями по стеклу

В комнате совсем тихо. Неестественная тишина. Так быть не должно. Ванда знает, что он не спит. Точно так же молча смотрит в потолок, которого и не видно почти из-за ужасного освещения. Вернее сказать — из-за отсутствия освещения. Впервые за многие дни ее сон был абсолютно спокоен. Не дергалась, не просыпалась резко от страха и кошмары не видела. Все потому, что была не одна. Потому что он был рядом. Пьетро всегда отгоняет ее кошмары. Еще с детства. А ведь кошмары у нее появились только после смерти родителей... Она возится на кровати, заворачивается в тонкий плед и лбом, коленками утыкается в тело брата. Пьетро ничего не говорит, хотя и знает, что она не спит. Бессознательно прижимает к себе и в макушку целует. А мыслями далеко. Не здесь. Она чувствует. Чувствует, но не произносит ни слова. Ладони у нее все еще ледяные. Как бы сильно она ни пыталась закутать их в плед, как бы он ни растирал их. Бесполезно. Здесь так много лжи, так много обмана и боли. ГИДРА обещала, много чего обещала. Но никто не сказал, что будет только хуже. И холод ее пальцев — это последствия. Это то самое «хуже», о котором просто забыли упомянуть. Чувствовать рядом с собой тепло другого тела — не чужого, нет, они точно не чужие друг другу — здесь кажется наградой. Такой, о которой остается грезить ночами, когда никак не уснуть. Такой, которую кинут к ногам подачкой да еще губы искривят, назвав мерзостью, унизив. Ванде так спокойнее, что Пьетро не знает, что про них говорят. Достаточно уже и того, что порой он ловит говорящие взгляды. С ним вообще спокойнее. Рядом с братом она не чувствует себя больной, ненормальной, сумасшедшей. Она резко, со свистом втягивает воздух ноздрями, чем привлекает его рассеянное внимание. Глаза в глаза. Можно и без слов, но он все равно спрашивает. — Ты как? Лучше? — и голос слегла хриплый, как ото сна обычно бывает. Прочищает горло и убирает с ее лица волосы в сторону. — Напугала меня ужасно. И от этих слов хочется спрятать лицо, уткнувшись ему в грудь, и не отвечать. Просто крепко прижаться и мысленно извиняться до бесконечности, пока слова не сольются в какофонию звуков в голове. Вместо этого Ванда приподнимается и садится, обхватывает руками колени. — Прости, я не специально, — срывается совершенно глупая фраза с ее губ. Пьетро усмехается. Она не видит этого в темноте, но зато отчетливо слышит. По придыханию. Так делает только он. И пальцы его медленно скользят по ее щиколотке, ласкают, поглаживают. Ванда шумно выдыхает и покрывается мурашками. Все так, как было раньше. Ну или почти так. Если забыть про то, что вместе они временно. Что эксперименты не законченны. Что вся жизнь сжимается до размеров клубка ниток из криков и алой боли, пронизывающей до костей. У нее такое чувство, будто он не дотрагивался до ее кожи вечность. Все то время, пока энергия рвалась наружу, выжимая остатки рассудка, забрало любые тактильные воспоминания о его прикосновениях. Сейчас же все так, как и должно быть. — Знаю, что не специально, — произносит Пьетро как-то отвлеченно. А она пальцами находит его пальцы и сжимает. Своими темными глазами смотрит, прижав голову к коленям, и думает, что немую боль в этом взгляде он увидит даже в кромешной тьме. — У тебя ладони ледяные, знаешь? Я не смог их отогреть, пока... — Не надо, — обрывает Ванда и лбом упирается в колени, темные пряди падают вперед, пряча ее еще больше. — Не хочу вспоминать, думать о том не хочу. Мне было так больно, Пьетро. Мне было слишком больно, чтобы поверить, что все скоро закончится. Голос у нее становится все тише, а потом исчезает совсем. А он приподнимается на локте и опять начинает убирать в сторону эти длинные пряди, кажущиеся черными в этом едва различимом свете. Ее пальцы выскальзывают из его ладони так же ловко, как и нашли до этого. Она не плачет, нет. Лишь прячется и сжимается в комок. Все же не отошла от произошедшего. Пьетро знает, ему не нужно спрашивать. Нужно некоторое время, но потом все-таки ему удается заставить ее поднять голову и посмотреть на него. Он скучает. Чертовски скучает по ней настоящей, а не по этому комку боли, который из нее сделал Штрукер. — Сколько раз мне повторить, что все хорошо, чтобы ты мне поверила? Ванда чувствует что-то не то в его голосе. Что-то, чего никогда не замечала раньше. Слабость. Слабость и такую отчаянную беспомощность. Совсем не похоже на того Пьетро, которого она всегда знала. Но причина ясна. — Они сломали тебя, — произносит она и ведет подушечками пальцев по его щеке. — Сломали мою силу, сломали мою стойкость... Он перехватывает ее ладонь и крепко сжимает в своей. И во взгляде его проскальзывает что-то прежнее. Что-то твердое и упрямое. Всего на секунду, но достаточно, чтобы она заметила. — Бред, — уверенно говорит Пьетро. — Полный бред. Меня может сломать только один человек. И ты прекрасно знаешь, что это ни один из них. Но она молчит. Только смотрит своими большими карими — теперь карими, черт бы побрал этого барона! — глазами и пальцы выгибает в его ладони, прижимает ближе. Словно впитать внутрь себя хочет его кожу. Словно необходимо быть одним, а не двумя. Улыбка у него усталая, на таком близком расстоянии она видит. Эту улыбку она отзеркаливает совершенно непроизвольно. А взглядом он просит доверять, просит не сомневаться. И она верит. Всегда и неизменно верит. — Я хочу, чтобы ты поела. Сможешь сделать это для меня? Есть совершенно не хочется. Более того, у нее такое чувство, что вывернет от любой еды. Но Ванда послушно кивает. Приходится выпустить его руку, позволить ему встать и принести еды из противоположного угла комнаты. Камеры. Поразительно, какой большой кажется эта камера при плохом освещении. При нормальном — просто клетка. Клетка, в которой совершенно невозможно дышать, не то что жить. — Здесь так темно... — говорит Ванда холодно, на плечи накидывает плед, как шаль. — Почему здесь так темно? У нее проблемы со зрением после того эксперимента. Она не говорила ему об этом прямо ни разу, но он и так понимает. Слишком много замечает за ней, за ее поведением и повадками. Пьетро возвращается, садится обратно на край кровати и вкладывает плошку с едой прямо в ее руки. Ванда принимает еду с молчаливой благодарностью, лишь пальцами задерживается на его коже чуть дольше, чем нужно было. На руках у него чернеют гематомы после ее приступа, но она их различить не может. Об этом они тоже не говорят. До всех этих экспериментов между ними не было запретных тем. Разумеется, после определенного возраста и определенных событий, но теперь все это неважно. Все эти эксперименты, они будто пытаются оторвать их друг от друга. О боли они не говорят просто потому, что ее и так слишком много. Все равно от взгляда родных глаз ничего не скроется. А так они хотя бы создают иллюзию, будто все нормально. Пытаются хоть искусственно создать эту нормальность. Безрезультатно, правда. Неосознанно. — Из-за твоего приступа, — коротко отвечает Пьетро. Он выдерживает паузу, и Ванда понимает, что он ждет. Ждет, когда она выполнит обещание и начнет есть. Хоть немного. Хоть чуть-чуть. Она отправляет в рот полупустую ложку. Он говорит: — Слева от двери маленькая панель. Я должен сообщить им, как только ты нормализуешься. Таковы были условия того, чтобы быть здесь. Рядом с тобой. — Почему до сих пор не сообщил? Ответ она знает. И более того — он уверен, что она наперед знает, что он скажет. Но все равно говорит. Говорит, чтобы вселить в нее ту самую уверенность, которую она всегда теряет после неконтролируемого выброса энергии. — Хочу быть с тобой — потому и не сообщил, — голос у него непривычно низкий, а в дыхании Ванда вдруг замечает хрипы. — У них стоят камеры, в чем я не сомневаюсь, конечно, но разве смогут они сказать, стабилизировалось ли твое состояние полностью или это лишь перерыв между приступами? Они не смогли справиться с твоим срывом, Ванда, понимаешь? Они наврали, что знают, как можно это контролировать! С губ срывает горькая усмешка. Пьетро подрывается с места слишком поспешно; ее обдает потоком воздуха. Он нервно меряет шагами комнату, сцепив пальцы в замок на затылке. Она определяет это только по звукам и плохо различимым силуэтам. Промаргивает несколько раз и через силу запихивает в себя еще две ложки местной еды. Дышит он тяжело, и это дыхание ей совсем не нравится. А еще он начинает заводиться. Вот так просто, с пол-оборота. — Ты простудился, — тихо произносит Ванда и замирает с ложкой во рту. Он даже слышит ее не сразу. Поворачивает голову в ее сторону и как-то рассеянно переспрашивает. Ванда вытаскивает ложку изо рта, перегибается через край жесткой кровати и ставит миску на пол, садится обратно. — Иди ко мне, — на выдохе произносит она, чуть отводя в сторону правую руку, на которую сверху плед заброшен. Пьетро недовольно фыркает, все еще раздражаясь, но делает несколько шагов в ее сторону. Она говорит: — Хватит. Иди сюда. Твой цинизм и твоя злость нам сейчас ничем не помогут. Да и никогда не помогают, если по-хорошему. Но этого Ванда уже не произносит вслух. Он садится рядом, но не дает набросить на себя плед. Вместо этого заворачивает в него сестру и обхватывает ее фигуру руками, подтягивая ноги к груди. Спина упирается в стену. В холодную словно лед стену. Температуру в камере понизили, твари. Как будто минус несколько градусов помогут в сражении против ее магии. Глупо, в самом деле. — Знаешь, это глупо, — спокойно, почти нравоучительно говорит Ванда, и на секунду ему кажется, что она тоже думает о холоде. — Простудиться во время экспериментальной программы мог только ты. Я даже не удивлена. В голосе ее снисходительность и забота. Поразительно, как иногда она говорит с ним так, будто старшая именно она, не он. И разница у них не двенадцать минут, а двенадцать лет — не меньше. Так удается только ей. Но слова ее действуют как ведро ледяной воды прямо на голову. Отрезвляют и отгоняют слепое раздражение, готовое в любой момент перерасти в ярость, в сторону. Ванда поджимает под себя ноги и устраивается у него на груди. Закрывает глаза, и с ее губ совершенно неожиданно срывается: — Ты убил ее, да? Раух. Та самая женщина, что не давала им жизни не в силу своей профессиональной деятельности, о, как бы ни так — она искренне ненавидела их. — Свернул шею, — зачем-то уточняет он и смотрит отстраненно. — Это не так сложно, как я всегда думал: быстрое движение руки и... — Пьетро словно резко приходит в себя, вспоминая, что рядом с ним сестра: — Зачем я только говорю тебе это? Я монстр. Самый настоящий. Прости, Ванда. Мне не следовало говорить тебе этого. — Прекрати уже называть себя монстром, — резко произносит Ванда. — Это не так. И если ты думаешь, что я поверю в эту чушь, если ты будешь повторять ее, то ты ошибаешься. Сказать в ответ ему нечего. Сколько бы она ни говорила, он не успокоится. Время от времени в мысли прокрадывается твердая уверенность в ненормальности своей натуры. Мутация — это далеко не дар. И в этом Пьетро убеждается с каждым разом все больше и больше, когда красные нити опутывают его сестру, вводят в оцепенение и откачивают все силы. Мутация — это проклятье. Это сущность урода, чудовища. Ванда приподнимает голову, все еще прижавшись щекой к его груди и смотрит так беспокойно. — Зачем ты это сделал, Пьетро? Неужели ты не подумал?.. — она отстраняется, пальцами зачесывает волосы. — Конечно, ты не подумал. Ты никогда не думаешь, сначала делаешь. И в этой фразе нет снисходительности. Она похожа скорее на обвинение. Он высвобождает сестру из своих объятий, практически буравит ее взглядом. Он выделяет каждое слово, говорит чуть ли не озлобленно: — Я порву кого-угодно, чтобы защитить тебя. Ванда зажмуривает глаза, качает головой из стороны в сторону так, словно ей физически больно, словно она отмахнуться от этой боли хочет. Потом она подается вперед, ладонями касается его лица и смотрит прямо в глаза. Между ними почти нет расстояния, но ей так нужно. Нужно смотреть на него в упор. — Рви. Давай. Как будто я смогу тебе помешать, — тихо шепчет она прямо ему в губы. — Только потом они убьют тебя. Для них это дело нескольких минут. И что я буду делать тогда, не подумал? Не подумал, как я буду потом одна без тебя? А ты подумай. Подумай, Пьетро. Я свихнусь без тебя. Потеряю рассудок и больше не смогу найти настоящую реальность среди миллиона других. — Этого никогда не случится. — Ты так в этом уверен? — а в голосе горькая усмешка. — Уверен, — произносит он твердо, кивнув. Губы у него горячие. Или же Ванде так только кажется. Ее все еще немного потряхивает после случившегося, но ему она об этом не говорит и не скажет. Пьетро целует ее чисто инстинктивно, потому что она близко, потому что ей это нужно. Почему же кажется мало? Она прижимается к нему губами теснее, углубляет поцелуй и старается забыться. Вытравить бы из головы все те ужасы, что разрывали сознание в клочья. Выбросить и забыть. Она залезает на него сверху, обхватывает рукой шею, а ладонью другой руки под майку его лезет. Пьетро реагирует быстро, сцепляет пальцы на запястье сестры и останавливает. Она прерывает свой жадный поцелуй и заглядывает ему в глаза, пытаясь найти ответы во взгляде. — Ты еще не до конца пришла в себя после срыва. И этот нравоучительный тон, от которого на лице появляется улыбка. — Но я так хочу, — максимально твердым и настойчивым, как ей кажется, голосом. Пьетро качает головой из стороны в сторону, выпуская ее запястье. Такое чувство, что из них двоих это он тут более ответственный. Ну смешно же! Это ведь далеко не так. Ванда тушуется. Продолжает все так же сидеть сверху на брате, упирается ладонями ему в грудь, а взгляд — то ли обиженный, то ли недовольный — тупит куда-то в сторону. Совсем не сразу она замечает, как он поглаживает ее щеку, едва касаясь кожи. — Эй, — говорит он тихо, она все же переводит взгляд обратно на него, — ты же и сама знаешь, что мы, как крысы, под вечным наблюдением камер. И ночью, и днем. С их техникой все равно на освещение. Я не хочу, чтобы тебе потом что-то предъявляли, понимаешь? Ты моя, моей и останешься. Уголок ее губ чуть дергается. Руки скользят по его плечам и с каким-то особым трепетом обнимают за шею. Пускай. Лбом она прижимается к его лбу, чувствует его ладони на своей талии. Пусть так. Глаза они закрывают почти одновременно. И повисает снова эта давящая тишина. Тишина и слишком тесная близость, которая вот уже много лет не мешает им совершенно. Та последняя фраза что-то оживила в памяти. Что-то, о чем они никогда не говорили. Что-то, что стало точкой невозврата. До того, как их жизнь стала сплошным экспериментом, до того, как они начали разбивать руки в кровь в отчаянных попытках преодолеть стену, разделяющую их, до того, как испуг во взгляде и торопливые попытки запечатлеть в памяти каждое прикосновение друг к другу, на которые отведены считанные минуты, стали почти привычны — до этого жизнь была совершенно иной. Между ними словно нарастала огромная туча из неприязни и раздражения. И самое поразительное, что все это бралось из неоткуда. То она пропадала из небольшой квартиры, в которой они тогда жили, слишком рано, не оставив никакой записки, не сообщив, во сколько вернется и вернется ли вообще. То он приходил слишком поздно, заставляя ее не спать полночи и надеяться на то, что его не убили по дороге домой. Район был криминальным. И это еще мягко говоря. Поводов переживать было предостаточно, но в последнее время оба почему-то стали держать свои мысли исключительно при себе. Ванда была уверена, что рано или поздно им с братом придется пойти разными дорогами. Пьетро пытался научиться думать сначала о себе, а потом уже о сестре. Надо сказать, что оба они ошибались, но поняли-то они это уже потом. Но в тот вечер что-то произошло. Что-то, что заставило ее впервые в жизни швырнуть мокрую и мыльную еще тарелку на пол прямо ему под ноги. Вода продолжала течь из-под крана, Ванда продолжала сверлить брата взглядом, а он сорвался. Впервые в жизни он сорвался и начал орать на сестру. Не кричать, нет. Орать. — Прекрати лезть в мою жизнь! Ты не наша мать, чтобы высказывать мне, что я пришел поздно. Тебе не должны нравиться мои девушки. Тебя не должно вообще волновать, где я ночью. Ты не она. Позволь напомнить: она умерла, Ванда! Свалилась в огромную дыру в полу на несколько этажей вниз! — слова срывались с языка быстрее, чем он успевал подумать. Пьетро вообще не думал тогда. Просто сыпал побольше желчи, стараясь сделать побольнее, уязвить. — Плевать я хотела на твоих размалеванных дур! — она и не заметила, как повысила голос, резко переходя почти на визг, заглушающий его репки. Ванда кричала, хотя глубоко в душе хотела ударить его. Один-единственный раз. Наотмашь. — Еще только раз я узнаю, что домой ты явился не один... Еще только раз я услышу... От гнева она начинала задыхаться. Только тогда он этого не замечал. Все сильнее распалялся от почти физически ощутимой ненависти в ее взгляде. — Я молчал, когда ты гуляла с тем ублюдком на байке. Молчал, когда ты бегала к нему на свидания с таким видом, будто весь окружающий мир не существует. Я молчал, заметь! И ты помолчишь. — А потом его нашли с разбитым носом и кровоподтеком на голове без сознания на улице! — не выдержала Ванда. — Скажешь, что был не ты? Думаешь, я не замечала, как сильно ты бесишься от того, что я наконец счастлива без тебя? — Лучше молчи, Ванда, — ей тогда показалось, что он угрожает. Все было не так. Пьетро держался просто. Из последних сил держался, чтобы не выпалить, как на духу. Чтобы не потерять остатки контроля и не заорать, срывая горло до хрипов, что ее дражайший любовник был поддатый в ту ночь. Что Пьетро всего-навсего возвращался домой после нескольких часов тяжелой работы дико уставший, а эта сволочь не просто не давала спокойно пройти домой без лишнего обмена «любезностями». О нет. Он был настолько пьян, что затронул непозволительную тему. Фактически сровнял Ванду с обыкновенной проституткой. А когда с его пьяного языка сорвалось, как он ее отымел и как бы не против отыметь прямо сейчас, Пьетро не выдержал. Он никогда не был выдержанным. И да, произошедшее с той мразью — его рук дело. О таком жалеть не пристало. Но молчать она не могла. Не знала о произошедшем и расценила фразу брата как угрозу. Решила, что он пытается задавить ее своим авторитетом старшего, пытается заткнуть. В тот вечер они оба не слушали и не желали слушать друг друга. А еще абсолютно не понимали. В тот вечер они не были такими, как сейчас. — Вот уже две недели — две недели, Пьетро! — как я не выходила из дома. Я не знаю, что со мной происходит! Мне плохо, а я еще должна ждать, когда ты явишься домой. Явишься ли вообще? Тебе плевать на меня. Скажи честно, что ты забыл, что у тебя есть сестра. Скажи! На глаза накатывались слезы, но она твердо решила, что он не увидит ее слез. Заплакать значит заранее проиграть в споре с ним. Только это был не спор, это был самый настоящий скандал. И то ее состояние, та полнейшая апатия и страх перед всеми другими людьми — это были первые намеки, первые попытки магии пробраться на поверхность. Ее мутация проявилась раньше. Ее мутация оказалась другой природы. Больнее, страшнее. Тогда он не понимал. Тогда он был уверен, что она придумывает. Все было совершенно иначе, далеко не так, как сейчас. — Прекрати вечно выставлять меня виноватым. Я заставляю тебя ждать? Хоть раз заставил? Спи — кто тебе мешает! Можешь хоть весь дом вверх дном перевернуть, мне все равно. И я буду возвращаться тогда, когда посчитаю нужным. Если тебе нравится сидеть дома, то сиди. Делай, что хочешь. Не смей меня обвинять в этом. — Нет, Пьетро, ты не виноват. Ведь виновата из нас двоих всегда я! Я всегда слишком сильно забочусь о тебе, слишком много спрашиваю или слишком много на себя беру. Я! Без меня твоя жизнь была бы идеальной! — Вот и хорошо. — Чудесно! — Просто прекрасно! — огрызнулся он, перекрикивая ее неожиданно ослабевший голос. В сторону двери Пьетро чуть ли не бежал. Не смотря на промозглый ветер на улице, он не застегнул куртку даже, что и так не успел снять после прихода. Дверью хлопнул с силой. Так, что Ванда вздрогнула на кухне, дернулась. И этот резкий звук, этот удар двери о дверной косяк — он будто спустил триггер. Из глаз стали течь слезы, а в груди стало так тесно, неудобно, словно что-то мешалось. Хотелось разворотить грудину, чтобы вытащить это что-то, от чего было так паршиво. У нее тряслись руки, когда она выключала кран, когда ставила чистую и грязную посуду вместе, почти не соображая. И паршиво было на душе. Так паршиво, как не было еще никогда. Она была уверена, что он ушел с концами. Пьетро никогда не привязывался к вещам, поэтому они не могли остановить его или заставить вернуться. В тот день она дошла до своей комнаты на ватных ногах с мыслью, что потеряла его навсегда. Тушь и темные тени стекали вместе со слезами. Голова разболелась почти моментально. Они не понимали друг друга и не хотели понимать. Между ними было так много желчи, яда и спеси. Откуда все это взялось? Но это было уже неважно. Он уже ушел. Ушел и вряд ли вернется. Ванда знала, что сама бы не вернулась после подобного. Если бы она была такой вспыльчивой, как он, если бы ей сказали все то, что она сказала ему — она бы ни за что не вернулась. Да и какой смысл ему возвращаться? Она лишь тяготила его, тянула назад. Она была каким-то несамостоятельным существом, что нуждалось в его вечной защите, что постоянно ждало, скучало, верило. Лицом в подушку — так, чтобы заглушить собственные душераздирающие рыдания. Чтобы не слышать своих же всхлипов. Пальцами в наволочку и до боли, до полного напряжения сжимать. Потом резкий звук. Хлопок двери. Ванда всхлипнула и приподняла голову, повернулась в сторону закрытой двери в свою комнату. Она ждала. Она была вся напряжена. Потом дверь в ее комнату открылась. И она, наверное, лишилась рассудка. Все пошло кувырком, как только Пьетро оказался на пороге ее комнаты. Вернулся. Вернулся! В мыслях стучало только это. А больше ничего, остальное и неважным оказалось. Все происходило как будто и не с ними. Все происходило так стремительно. Хотя сейчас Ванда может лишь улыбнуться уголком губ на это «стремительно». Тогда все было иначе, тогда в крови ее брата не долбила эта бешеная скорость, не ускоряла темпы его жизни. Ботинки, не расшнурованные, прямо с носками, на пороге. Там же крутка. И когда он все с той же порывистостью, с какой спорил с ней, приблизился к кровати, она уже стояла на матраце на коленях, выпрямившись. Ненормальные желания, дикие, но подумать об этом они не успели. Пьетро прижал к себе сестру и, не дав ей возможности и всхлипнуть еще раз, приник к ее губам. Ее реакция не принадлежала ей, какой-то животный порыв — не более. Ванда обвила его шею руками, притягивая ближе, приоткрыла шире рот, позволяя его языку проникнуть глубже. Если бы в тот момент кто-то из них хоть на мгновение подумал о том, что творит, то все повернулось бы совсем иначе. Они бы остановились. Неловко посмотрели друг другу в глаза и разошлись по разным комнатам. А потом бы еще пару дней друг с другом не смогли говорить, старались бы даже взглядом избегать. Никто не подумал. И вот уже его ладони касались оголенной полоски ее кожи между чуть задравшейся домашней майкой и обычными серыми спортивными штанами. По ее коже пошли мурашки, а в сознании совершенно глухо. Ни одной мысли о том, что она стягивала свитер с собственного брата и подставляла ему раскрасневшиеся губы для поцелуев. Ни одной мысли о том, что он обнажал ноги собственной сестры, освобождая их от штанов, и ладонями проводил по ее ягодицам, цепляясь за резинку слипов. Сплошное наваждение, думать о котором не было никакого желания. Желания их были совершенно другого типа и впервые за долгое время совпадали. Они хотели стянуть друг с друга остатки одежды и забыться в прикосновениях. Назвать это просто сексом язык не повернулся бы. Испачканное в остатках косметики, лицо Ванды не было еще никогда так прекрасно. И волосы, что падали вперед и мешали, которые он тянул назад, пытаясь убрать, были прекрасны. В тот момент она была такой беззащитной, такой распаленной и жаждущей его ласк, что если бы Пьетро резко одумался, оттолкнул ее и ушел, то она бы точно сломалась. С хрустом и треском. Навсегда. Доверчивая девочка. И она доверилась ему, когда он целовал ее шею. Она доверилась, когда в перерывах между поцелуями он повторял: «Без тебя моя жизнь не была бы идеальной. Без тебя я ничто». Прицепился к ее фразе. А она уже почти и забыла. Забыла, откидывая голову назад, ластясь к нему, пальцами путаясь в волосах и гладя. Он был возбужден, ее пальцы, метнувшиеся к застежке на брюках, отчетливо почувствовали упирающийся в ткань член, но отчего-то все медлил. И тогда она протянула его за волосы, оттаскивая от своей шее, на которой остались красные следы его поцелуев, и, разделавшись с молнией, впилась губами ему в губы. Ее возбужденные соски были отчетливо видны сквозь ткань белой майки, и она как будто специально терлась грудью об него, доводя до исступления. К черту. Все к черту. Ее майка полетела куда-то в сторону, а тело ее оказалось на кровати, прижатое сверху им. Поцелуи становились все более рваными, нетерпеливыми. Он целовал ее грудь, сжимал, массировал пальцами и до того торчащие соски, а она извивалась под ним, прикрыв глаза и изнывая от желания. — Пожалуйста... — шептала Ванда, как в бреду, стоило его пальцам лишь на секунду скользнуть под тонкую ткань, коснуться горячей кожи внизу живота. — Пожалуйста... Пьетро потянулся к тумбочке, стоящей рядом с ее кроватью. За презервативами. Они ведь у нее тоже есть. Но она вовремя перехватила его руку. И блеск в глазах сказал все за нее. Не так, нет. Она хотела именно его. Его полностью, а не какой-то кусок резины. Скудные остатки одежды оказались брошены на пол. Их взгляды встретились вновь, когда он вошел в нее во всю длину до конца, а она крепко обвила его бедра ногами, при этом выгибая спину. Это было всего мгновение. Мгновение, за которое оба поняли: границы стерты. Все уже никогда не будет так, как было раньше. Но подумать об этом было некогда: Ванда притянула брата обратно к себе, открывая рот навстречу его языку. И тогда они действительно стали одним целым. Благодаря телам наконец воссоединились души. Они снова стали близнецами, отчетливо чувствующими друг друга, а не парой раздраженных чужих людей, вынужденных жить друг с другом. Они чувствовали друг друга чисто интуитивно, на уровне инстинктов. Снова впитались друг другу под кожу и стали невыразимо важны в жизнях друг друга. В жизни. Одной на двоих. Каждое движение — все более резкое, более нетерпеливое, чем предыдущее. Раскрасневшиеся губы — искусаны. Кожа — покрыта испариной. Мало, все мало, нужно больше. Крепче, теснее, глубже, быстрее. Они прижимались друг к другу так, будто завтра просто не существовало. И комната постепенно заполнялась глухими стонами. Два голоса сливались в один. Пьетро сжимал талию сестры чуть ли не до синяков, Ванда вгоняла ногти ему в кожу, стискивая ладонями плечи. Тяжелое дыхание. Смешанное. И она уже едва держалась, чтобы не закричать, мышцы внизу сокращались. Он замер всего на мгновение, а у самого кровь долбила в висках, и медленно провел языком по ее шее, заставляя стонать. Один спешный вдох на двоих и резкий толчок. Один, другой, третий. Тот оргазм не выкинуть из головы. От одних воспоминаний в жар бросает. Сколько им тогда было лет? Восемнадцать? Девятнадцать? А может, двадцать... Кто сейчас разберет? Да оно и неважно теперь. Оба ведь стараются не думать. Забыть и никогда не вспоминать. Ведь именно тогда они впервые поссорились. Именно тогда перестали быть друг для друга просто братом и сестрой. И пускай до этого каждый знал, что такое секс, пускай каждый спал и не с одним. Все это неважно. Они знали, да. Но в тот раз ощутили. Разница есть. — Ты моя, моей и останешься, — сказал он тогда, когда она в полудреме лежала на его плече совершенно обнаженная, и поцеловал в макушку, прижимая теснее к себе. В той кровати, пропитанной ее слезами и их первым сексом, Ванда больше никогда не спала. С того дня каждую ночь она неизменно проводила в одной кровати с братом, где бы им ни приходилось спать. О некоторых вещах они до сих пор не говорят вслух. Только взглядами. И то крайне редко. Ее пальцы едва ощутимо ныряют под его майку. — Если ты планировала изнасиловать меня, пока я сплю, то спешу тебя огорчить — ничего не выйдет. И да, я не сплю, — говорит Пьетро с усмешкой и только потом открывает глаза. Она все так же сидит сверху на нем и шутливо кривится в ответ на его фразу. — Очень смешно, — тон неожиданно меняется на серьезный: — Снимай майку. Я хочу посмотреть на твои ожоги. — Сама же жаловалась на темноту. — Ничего, увижу. Снимай. Пьетро хмурится. Пьетро не хочет, чтобы она видела то, на что он и сам посмотреть не решается. Но Ванда говорит все это тоном, не терпящим отказа. Она тверда в своем решении. Он надеется, что она хотя бы слезет с него, сядет рядом, но и этого не происходит. Приходится просто смириться. А она ждет. Ждет и смотрит твердо. В конце концов, он все же чуть отстраняется спиной от стены и стаскивает майку. Бинты она снимает с него сама, искоса наблюдая за тем, как меняется его выражение лица, стоит только убрать ткань от кожи, нечаянно оторвав тонкий слой. Два взгляда пересекаются, и она понимает, что он сразу понял, что она будет наблюдать. Потому только чуть морщится. Терпит. Не хочет, чтобы она видела какие-то проявления слабости. И совсем не потому, что не доверяет или хочет казаться кем-то другим, нет. Потому что должен дать ей повод бороться и выстоять. Потому что все это сущие пустяки, потом у них еще будет настоящая жизнь. Без экспериментов, без ГИДРА, без барона. Нужно не сломаться, нужно держать другого за руку и продолжать идти дальше. Срыв был только недавно, поэтому все еще страшно. Страшно, что силы не подчинятся и снова засосут в тот летаргический сон. Она собирает волю в кулак и пальцами слегка ласкает воздух. Алая магия моментально вспыхивает, слегка освещая все рядом с собой. Ванда смотрит на следы на его теле долго. Почти без эмоций, выражение лица ее никак не меняется. Она не дотрагивается до него, просто смотрит, а потом встречается взглядом с братом. У нее в глазах немой вопрос. — Оно проходит, не переживай, — уверяется ее Пьетро. — На других до сих пор живого места нет. Он помнит, что там было. Прошитая до кости кожа, черная с красным. Адская боль и желание сдохнуть. Помнит. И то, что теперь есть все эти следы — они не кажутся такими страшными. Она не видела, она не знает. И хорошо. Помнит лишь, как он непроизвольно в сторону дергался, стоило чуть задеть рукой бинты. — Забинтовать обратно? — единственное, что ей удается выдавить и себя спокойным голосом. Волнуется. Он может сколько угодно говорить ей, чтобы она не переживала за него, но все это бесполезно. Переживает и будет переживать. — Не надо. Все равно это бессмысленно. Ванда кивает и наконец слезает с него. Алая магия исчезает, гаснет в темноте. Какое-то время она тупо сидит рядом, периодически поглядывая на него. Пьетро это замечает, но делает вид, что не заметил. Потом она укладывается на подушку. — Тебе бы поспать, — произносит он, наблюдая за ней. — И заметь, я даже не спрашиваю, все ли ты съела. Как бы возвращаясь из собственных мыслей, Ванда поспешно улыбается и протягивает ладонь к брату. — Ложись со мной. А завтра сообщишь им, что я в норме. Мне нужна еще хотя бы одна ночь с тобой. — Хорошо, — соглашается Пьетро. Он быстро натягивает майку обратно — так быстро, что она не видит, как это происходит — и сжимает ее ладонь в своей. Они ложатся рядом. Близко, тесно. Ванда втягивает носом его запах, старается запомнить, а потом поворачивается к нему спиной, без слов просит обнять. Почти всегда она спит рядом с им так. Так ей спокойно, комфортно, хорошо. Так она чувствует себя в полной безопасности. Засыпает Ванда быстро, расслабляется и проваливается в сон, зная наверняка, что все непременно будет хорошо, пока рядом он. Пьетро же все крутит и крутит в голове одни и те же мысли. Последнее время он постоянно думает о том, что же было в той чертовой операционной, где он едва не лишился сестры из-за ошибок Росвиты Раух. Ни на секунду он не жалеет, что убил эту женщину. Она полностью это заслужила. Его пугает лишь то, что он не испытывает того, что положенно испытывать любому человеку, впервые лишившего другого жизни. Ни стыда, ни угрызения совести, ни непонятной паники. Он не чувствует себя монстром. Нет, не так. Он чувствует себя монстром, но чувство это появилось задолго до того, как он встретил Раух. Если по-хорошему, то Пьетро просто все равно на то, что он убил эту женщину. Она заслуживала смерти. Засыпает он с мыслью о том, что убивать, оказывается, не так сложно. Особенно, если все мысли в это время сосредоточены исключительны на той, что непроизвольно сжимает его ладонь даже во сне. А ранним утром приборы срабатывают. Барону Вольфгангу фон Штрукеру сообщают моментально. Он откладывает в сторону всю работу, спешит к панели наблюдения за камерами. Его губы искривляются в довольной ухмылке. По одному жесту руки прибавляют свет в нужной камере. Он видит не всю картину, только часть: его дражайшая ведьма спит на кровати, поджав под себя ноги, укутанная в тонкий плед, а брат ее стоит у самого выхода, на него наручники надевают, собираются выводить. Внутри барон по-настоящему ликует. Он смотрит на монитор, не отводя взгляда. Он говорит: — Приступить ко второй фазе экспериментальной программы. И чтобы на этот раз все было безупречно.