Ливан, пустыня между нами

      Нет ничего бессмысленнее, бесценнее и мерзопакостнее, чем быть самым красивым и уродливым человеком на земле.       Не знаю, сколько времени прошло c тех пор, как я вкусил тот момент, когда перестал не узнавать себя, перестал жить собой и переживать старые дни на добром повторе. Я потерялся в лабиринте его красоты карих глаз — именно его глаза — самого глубокого и печального цвета на свете, — и крупного носа. Потерялся, словно в детстве. Родинки-звездочки пробивались через тернисто-толстую щетину, а губы всегда были скошены: то ли лёгкая улыбка за компанию, то ли усмешка — кривая, как рана. Я бы и ушёл из прошлого, но оно слишком цветное, яркое, по-тэгунски родное, в то время как моё настоящее переливчатое, цвета песка на грязном пляже в Тэгу, когда солнце находится в зените.       Это был не роман и даже не дружба: странное что-то, зыбучее, едва ли тюлево-ощутимое.       Это было миллиард лунных ночей тому назад, когда в кабинке туалета я впервые поцеловался с ним на студенческой вечеринке на факультете иностранных языков. Тэхён поступил на арабиста, а я учил душный гнусавый французский. Он мечтал читать Коран на семейных посиделках, а я мечтал сдохнуть.       После этого Тэхён съехал в мою комнату: криво писал по вечерам сочинения — или просто лепил закорючки куда ни попадя — и вытирал сперму с обнажённого живота ровно после того, как комендант уходил из корпуса.       Он красиво читал стихи на классическом арабском, мешая аккуратно подобранные слова нестареющих мастеров с пошлым диалектом — звучит иначе, отдаёт злостной вонью подмандатного Ливана, о котором он грезил днями и ночами после поездки в Бейрут. Напевал под нос мотивы, напоминающие звучание аятов из Корана: вряд ли это были они, слишком звучали... греховно. Едва мне было интересно, когда он ломано, но с удивлением старательно переводил произведения на корейский: в голове играла бессмертная музыка, и не было ей тошной остановки. Звучит ночью, звучит вечером, и всё в нотах просачивается интимное "йа хабиби".       Он делал вид, что учится и любит меня. Он часто глотал соджу и мои плевки ему в рот. Он часто переводил тексты и стрелки на меня. Он совсем не работал со словом и над нашими отношениями.       Я и помню, когда крепко прижимался к его груди и слышал рёв, рвущий её напополам изнутри, и мне всё как-то наивно верилось, чудилось, непосильно надеялось, что его душа мчится из его тела к свободе, к новым странствиям, и я выловлю эту душу, и сам стану счастливым, и его сделаю таким же, и те песни, и те томные арабские песни будут литься звездной рекой, и улетим во французский Бейрут, и к ливанским кедрам, и я, и он, и мы, и всегда, и вместе, и там... В Вечность.       Но ему отсюда было никуда, никуда не деться: воздух, высушенный без дождя, не дал бы ему дышать в долине Уади-Кадеш; люди, забывшие его, такого далёкого от своей страны, пройдут мимо него и обидчиво заденут плечом; и Бейрут, пьяный без вина, едва ли его заметит под крутым градусом, даже не сощурившись.       Его там нет. Наверное, это и было его самым великим счастьем — сбежать от себя, едва унося ноги, но был до сих пор тихим и грустным, и его уносило вихрем добровольной печали, который мне показался лишь лёгким прохладным ветром. Самый красивый человек на свете — и так много плачет. И это тоже мне казалось красивым.       Пусть это будет он — судьбы кривой изгиб. Стерпится, слюбится. Может быть. Годами проверенная наивность всё шептала мне, что эта холодность пройдёт вместе с последними тэгунскими морозами, что ещё чуть-чуть — и вновь мир приобретет баланс, как юная циркачка.       И губы, и глаза с блеском бриллианта, и созвездие маленьких родинок, и стихи на арабском, и секс в тихом общежитии — всё осталось далеко от меня.       А вот красота так и ходит, работает, дарит улыбки, крупно разочаровывает и вызывает жалость. Живёт.       По бурному течению долгого времени, когда исполнилось где-то несколько мгновений со дня его ухода, он стал для меня некрасивым: и улыбка хитрая, противная, требующая к себе лишнего внимания, и болотные глаза — колючие, протыкающие плоть острым взглядом-саблей медленно, не сразу насквозь, и родинки спрятались в страшной щетине, и арабский превратился в набор звукоподражаний дикого верблюда, лежащего на опожаренных камнях, и масло растеклось, растопилось по холсту, стирая верные линии.       А почему? Он просто решил стать красивым для другого.       Что теперь делает самый уродливый человек на свете — остаётся только догадываться, досадно утыкаясь лицом в подушку.       А так хочется сбежать из сердца в сердце, но между нами Ливан, пустыня между нами.