всё не так и всё не то

кино – когда твоя девушка больна

– Выглядишь так, будто твоя подружка при смерти, – явно подкалывает и желает выпытать информацию одновременно Бэкхён. – Ха-ха, – отзывается Сехун. – У неё свиной грипп? – подхватывает Чанёль. Сехун думает: долбануть этих идиотов затылками об стену или уже не поможет. Когда Чанёль один – это нормально. Да, он шумный. Да, он придурок. Да, он юморист. Но в пределах нормы. Когда рядом с Чанёлем появляется Бэкхён, Сехун хочет сбежать на другую планету. Подарите ему телепорт, пожалуйста. (А лучше два, ну, на всякий случай). – Не обижайся, – просит Чанёль, когда Сехун сползает с кровати. – Мы же любя, – добавляет Бэкхён. Ха-ха. Сехуну лень повторять это вслух. В любом случае, они уже посмотрели десяток серий adventure time и слопали ведро (ведрище) мороженого – миссия «встретиться у Бэкхёна в пятницу вечером» выполнена. А значит, Сехун может позволить себе протянуть «пока», взять свою толстовку со спинки кресла и пойти на выход. (Ура, наконец-то!) Сехун тормозит у входа в общежитие и зябко поводит плечами. Весна в этом году какая-то хреновая, то солнце и жара, то дождь и ветер (вот как сегодня). В кедах что-то близкое к потопу, а толстовку выжимать можно. Блядский апрель. Как никогда хочется лета. Чтобы, тепло, тепло, ещё раз тепло, крем от комаров и никаких соплей у Лухана. Впрочем, Лухан может кашлять аки умирающий дед и в тридцать градусов выше нуля, так что какая уж разница. На часах ближе к полуночи, комендант сегодня тот, который «сука хренова», а ноги уже коченеют. И нахрена только Сехун сюда припёрся. Бочком, через кусты (мокрые противные кусты), стараясь не спалиться перед окнами в холле, Сехун пробирается к девятому от поворота окну. Свет горит – а это хорошо. Сехун легонько тарабанит пальцами по стеклу и смеётся, закрывая рот ладонью, когда штора отодвигается, являя ему заранее недовольное и проклинающее весь белый свет лицо старого доброго друга. Привет, Ким Чунмён. Форточка открывается – этого вполне достаточно, чтобы говорить раздражённым шёпотом и быть услышанным. – И чего тебе надо? – спрашивает Чунмён. – Пароль – позарез нужно, пропусти, пожалуйста. Сехун пытается состроить что-то вроде щенячьих глазок, а Мён на это реагирует, как всегда, сдержанным матом и шумом раскрываемого окна. Сехун ловко, словно каждый день так делает, запрыгивает на подоконник и падает в объятия друга. Друг пихает его под рёбра. – Мой хён самый лучший, – не жалеет лести Сехун, и даже целует хёна в щёку. Хён показно морщится и вытирает щёку тыльной стороной ладони. И подталкивает на выход. – Прибереги свои нежности для больного. И вали уже, только тихо. – Вас понял. Сехун вытягивается по струнке и отдаёт честь. И почти бежит к двери, а то Чунмён явно настроен на такое вредное (и болючее) «пнуть мелкого на дорожку». Сехун едва ли не вслух мычит мотивчик из розовой пантеры и бежит, хлюпая кедами, по лестнице вверх, шагая через две ступеньки. Он свято надеется на то, что дежурный третьего этажа уже давно свалил спать, а иначе О Сехуна ждёт звиздец. Как минимум, в словесной форме. Да и Лухана подставлять не хочется. (И Чунмёна, конечно же). У Сехуна сердце в глотке бьётся, когда он скребётся в нужную дверь на третьем. Шанс нарваться на дежурного всё ещё велик, а Лухан, зараза, не торопится открывать. Но вот ключ шуршит, дверь скрипит, а глупое человеческое существо, которое Лухан, кашляет. Сехун разрывается между желанием подарить ему подзатыльник и напичкать всякими целебными микстурками, закатать в одеяло и рассказать сказочку. – О, привет, – говорит Минсок, появляясь за спиной Лухана. – Я как раз хотел свалить, ты вовремя. Мён не спит? Сехун подтверждает, что Мён не спит, предупреждает, что Мён не особо в настроении и офигевает, когда Минсок говорит, что «оленю китайскому» надо сделать укол. «Олень китайский» кашляет и машет руками, всеми своим видом выражая отчаяние. Минсок смеётся и уже на выходе сообщает, что пошутил. Дебильные у тебя шутки, хён, думает Сехун, а Лухан облегчённо выдыхает. (Лечением Лухана занимается Минсок, ведь Лухан разбирается в лекарствах так же, как и в истории. Никак). Лухан плюхается на кровать, кутается в вязаную кофту и шмыгает носом. Такая милая картина. Сехун садится рядом и приваливается плечом к плечу. И тянется за поцелуем. – Я сопливый, – мямлит Лухан. Ой, да плевать, мысленно отвечает Сехун и всё же урывает себе поцелуй французский, одна штука. Когда Лухан скользит ладонью по его волосам, а после спускается на шею, то, видимо, чувствует мокрую холодную ткань толстовки. Выжимать можно, да. – Ты весь мокрый, – то ли злится, то ли заплакать хочет. – Всё нормально. Сехун строит из себя рыцаря, как и всегда, в принципе. Лухан заламывает брови и прячет сопливый нос на мокрой шее. Двумя этажами ниже Чунмён грозится сигануть с крыши и отбивается от объятий смеющегося Минсока. Привычное дело. Тут красиво, у церкви. А может всё дело в хорошей погоде. Перед Сехуном – панорама старой части города, низкие дома и обилие проводов, а ещё облака, облака, облака, все пушистые, светлые. И ветра почти нет. Погода офигенная. А у Лухана кашель, сопли, головная боль и температура за тридцать восемь. Сехун цокает, пинает землю носом кедины и круто разворачивается. Его путь лежит через переулки, к автобусной остановке, тихонько мимо окон и угроз Чунмёна. Минсок вместо того, чтобы уйти, останется у Мёна и попросит кофе, а Лухан уснёт в объятиях Сехуна и будет кашлять даже во сне. Привычное дело.