:на грани

Сюмин стоит на шаг дальше всех остальных. Десять человек стоят почти ровным кольцом с длинными шипастыми тенями, окружая огромный погребальный костер. Всполохи огня отражаются в глазах тех, у кого хватает сил смотреть на это. Сюмин стоит дальше всех и ему не хватает сил, поэтому его взгляд устремлен под ноги, на сухую землю и жухлую траву. Вся эта церемония - фарс. Все это только потому, что силы не могут сами покинуть тело, не могут выбрать себе нового хозяина, пока тело старого не обращено в прах, а равновесие поддерживать необходимо. Все должно быть под контролем, которого нет. Вся эта иллюзия власти, высшая цель и предназначение - бред. Сюмин не Крис и не Лухан, он не готов отдать свою жизнь ради ложной миссии, а потому быть центром костра. Сюмин разворачивается и уходит, когда костер почти догорает. Он не видит, как из пепла вырываются искры и хлопья пепла, оседая на лицах тех, кому предстоит взвалить на свои плечи обязанности ушедших. Самое главное, Сюмин не видит, каким взглядом его провожают. Никто не пытается его остановить, потому что единство рухнуло в тот момент, когда сердце Криса перестало биться. Это было почти вечность назад и уже тогда они все знали, что это начало конца. Знали все, но говорил об этом только Сюмин. *** Возможно все это - не то самое, ради чего чего они были созданы. Даже не так, это совершенно не то, ради чего они пришли этот мир. Как спасители, они должны были искоренять заразу, в чем бы она не проявлялась, но что-то пошло не по плану. Совершенному и простому плану, но, как оказалось, слишком утопическому. Минсок не заморачивается на тему самоистязания уже долгие годы. Может, даже десятки лет. Они не стареют. Это означает, что они не могут умереть сами по себе. Но и не значит, что их невозможно убить. Вполне возможно, сложно, но ведь если постараться - возможно все. И спрашивается, почему Минсок, с такой смертельной тоской и апатией, до сих пор не прибег к такому простому действию, как самоубийство. Возможно, это страх. Ведь представить хоть на секунду, что твое существование прервется, оставив после себя бездыханное тело на полу съемной квартиры, довольно страшно. А возможно, это то, что Минсок еще не выполнил свою собственную миссию, и по ее завершении он обязательно пустит пулю себе в голову, но когда это будет. Невыносимо. Минсок, пожалуй, один единственный в их Легионе Спасения понимал - никому нахрен не сдался их легион. Супергерои нужны только в комиксах и на больших экранах, а реальность и без них неплохо справляется. Единственная угроза, от которой нужно лечить этот мир - они сами. Все закончится, когда последний из них перестанет дышать и его поглотит сырая земля или безжалостный огонь. Но разделяют это мнение не все. Никто не разделяет, по правде. *** Снежинки падают за ворот куртки и это до одурения противно. Прогноз погоды - снегопады всю неделю и минусовая температура. По правде, это прекрасно, потому что приближается Рождество, и воздух на улице, кажется, пропитан совершенно детским счастьем и предвкушением праздника. Минсок не счастлив. Он смотрит на этих людей, пока идет на работу, и завидует. Они все живут этими моментами, проживают каждое мгновение и ценят каждую минуту, потому что они не способны вернуть это. Для людей миг - это та недосягаемая величина, которой они не могут управлять. Минсок живет уже слишком долго, чтобы ценить каждый сделанный им вздох. Просто в какой-то момент устаешь, наверное. Возможно, кто-то посчитал бы, что Минсок просто страдает херней. Каждый второй человек, предложи ему вечную жизни и молодость, согласился бы, даже не спрашивая о цене. Это дар, но нахер все, это вечный ад. Минсок дал бы в рожу каждому из этих людей, потому что эти тупые обезьяны ни черта не смыслят в вопросах, выходящих за рамки их понимания. Они до сих пор считают, что Вселенная всего одна и утверждают, что она бесконечна. Ограниченные комнатные зверьки, которые боятся всего, и одновременно считают себя высшими созданиями. Минсоку их жаль, но, да, он завидует. - Господи, спасибо тебе! - на Минсока прямо в проходе кидается высокий худощавый парень, стискивая в осторожных объятьях, потому что блять ты весь в снегу фу холодно, - Когда-нибудь я тебя отблагодарю, - парень торопливо сдергивает бордовый фартук и бейдж, кидает все в шкафчик и накидывает на худые широкие плечи драповое пальто. Минсок ничего не говорит, он кивает на каждую торопливую реплику, попутно стаскивая куртку и меховую шапку. - Все, я побежал, - парень смачно целует Минсока в щеку и исчезает за поворотом в коридоре. Да, Минсок работает барменом и официантом, когда как, и сегодня он заменяет своего напарника, потому что тому очень надо. И даже не одумляйтесь, просто так удобнее. Это остров нормальности и разнообразия в жизни Минсока и не смейте его отнимать. - Сегодня придется поработать, посетителей будет немало, - Минсок стоит за барной стойкой и чисто на автомате протирает бокалы, даже если те чистые. - Почему? - У нас сегодня выступает какая-то рок-группа. Не знаю, кто эти парни, но их приходит послушать немало народу. Минсок думает вот же козел, спихнул на меня все это дерьмо, а сам зажимается где-нибудь со своим бойфрендом. - Окей. *** Минсок отравляет по стойке уже хер знает какую по счету бутылку пива и принимает заказы от толпы едва переступивших совершеннолетие девушек. Сказать, что народу достаточно для того, чтобы Минсок притворился мертвым - промолчать. Промолчать настолько явно и звеняще тихо, что можно услышать, как скрипит планета, вращаясь вокруг своей оси. Этот Ад не кончится никогда, думает Минсок, втыкая зонтики в коктейли. Ад заканчивается часам к пяти утра, когда группа уже собирает инструменты, а в баре остаются только спящие, в доску пьяные (то есть, опять же, почти спящие) и те, у кого, наверное, какие-то охренительно важные проблемы, поэтому домой нельзя, или может дома этого самого просто нет, вот и не идут никуда, но Минсока не волнует от слова совсем, смена почти кончилась и он хочет домой. - Я догоню, - Минсок слышит, как музыканты удаляются через парадную, потому что через служебный долго, да и машину там не поставить. - Привет, Сюмин. Кажется, вселенная только что рухнула. Она треснула где-то глубоко внутри, она еще жива, но это опасно, потому что любое неосторожное движение может породить новые трещины и разломы, и тогда точно придет совершенный и бесповоротный конец. - Меня зовут не так, - Минсок тыкает пальцем в бейдж, не поднимая головы. - Я заметил. Ты поменял имя. Красивое. Но я знаю, как тебя зовут, Сюмин. - Что тебе нужно, Чанёль? - Минсок резко поднимает голову и безразличным холодным взглядом смотрит на того, кого хотел когда-то забыть. Рыжие волосы стали гораздо длиннее, а глаза старше. Старее. Лет на двести. - Я просто рад тебя видеть? - Чанёль зачесывает длинные пряди волос назад, пропуская их между тонких бледных пальцев, - Вылезай из-за стойки, возьми пива и пойдем, поговорим. - Не о чем, Чанёль. - Ты не хуже меня знаешь, что есть о чем. И, в конце концов, мы не виделись почти двести лет. Давай, не выпендривайся. *** Они сидят в помещении для персонала и распивают уже по третьей, кажется, бутылке. Чанёль спрашивает - Минсок отвечает. Система проста, вопросы не сложные. До момента, когда Чанёль решает все испортить. - Что досталось тебе? - тон Чанёля меняется с непринужденного до убийственно серьезного за доли секунды и Минсоку хочется выть. Он не хочет об этом говорить. Не с этим человеком. - От Сухо и Тао. Кто еще остался? - Я, ты, Лэй и Сехун. Нас только четверо, - Чанёль делает глоток пива и смотрит в маленькое окно. Как, блять, интересно. Посмотри на меня, мудак. - Что у тебя? - Дио. И Чен, - стеклянная бутылка стучит о деревянную поверхность стола, Чанёль закатывает рукав рубашки, демонстрируя ровный ряд из трех шрамов. Каждый шрам - особенный. Каждый шрам - это жизнь одного из них. - Не стоило, я тебе верю. - Стоило. А что до тебя? Чем ты занимался все это время? - Жил. Смотрел вокруг и мечтал о смерти. Ничего особенного. Ты, я смотрю, времени зря не терял. Давно играешь? - Минсок кивает на гитару в чехле, что стоит возле стола. - Уже лет пятьдесят. Мне нравится, как звучит. Тем более, у меня впереди вечность и я трачу ее, как могу, - Чанёль кажется Минсоку слишком человеком. Он живет и наслаждается тем бесконечным количеством времени, что ему даровано. В отличии от Минсока, который тонет в жалости к людям и в собственном бессилии. - Сыграешь для меня? - Здесь? - Почему нет? Все ушли, здесь только мы, - Минсок пожимает плечами, отпивая из бутылки. Чанёль повторяет за ним, почти как отражение, но морщится, когда обнаруживает, что его пиво уже нагрелось. Минсок берет из рук Чанёля темную бутылку и коротко дует на горлышко. По стеклу ползет иней, и Чанёль благодарно улыбается. Диван противно скрипит, когда он подсаживается ближе к Минсоку и достает гитару из чехла. - Я ничего не играл тебе... Сколько? - Чанёль прищуривает один глаз, видимо на самом деле пытаясь вспомнить. - Слишком давно. Ты играл на фортепиано, поздно ночью, мы были одни... - Минсок замолчал, вспоминая это. Высокие окна пропускали в комнату лунный свет, Чанёль сидел за инструментом в распахнутой рубашке, длинные черные волосы были перевязаны лентой на самом кончике, из-за чего короткие пряди выбивались, закрывая лицо. Возможно, это были самые счастливые минуты в жизни Минсока. Но эта пытка - помнить каждую минуту своего существования в таких подробностях, не имея возможности вернуть эти моменты, - А на следующий день ты отдал ноты Моцарту. Не знаю, как он их принял - жутко упрямый тип же. - Ты помнишь. - Мы не умеем забывать, ты это знаешь. Чанёль улыбается немного печально и может капельку разочарованно. Ему хотелось бы, чтобы эти воспоминания значили для Минсока хоть немного больше, чем все остальные. Но он никогда этого не скажет. Он просто начинает играть. Слушать игру Чанёля для Минсока всегда было чем-то запредельным. И даже сейчас, после стольких лет ощущения не изменились. Минсоку казалось, что он готов тонуть в этих звуках, готов пойти на дно, только бы быть окруженным ими до скончания веков. И то, что играл Чанёль сейчас, разительно отличалось от того, что он с группой играли в баре. Там было что-то грубое, орущее и режущее, а сейчас Минсок чувствовал покой. Впервые за пару сотен лет. - Я бы слушал это вечно, мистер Уильям Лоус, - Минсок ложится на диване, сгибая ноги в коленях и откидывая голову на подлокотник. - Кто? - Один англичанин из 17 века. Писал похоронную музыку. - Ну тебя, - пальцы Чанёля срываются со струн, порождая мерзкий скрип. - Я не сказал, что это плохо. Я бы действительно слушал это вечно. Благо, у меня есть такая возможность, - Минсок улыбается, прикусывает нижнюю губу, и не смотрит на Чанёля слишком показательно. Ему чертовки не хочется делать что-то первым, быть инициатором хоть чего-то. Сейчас он ощущает себя чем-то податливым и разомлевшим, готовым принимать все, что дадут. Тишина заполняет маленькое помещение до краев, как мутная мода. Чанёль отставляет гитару, повисает та самая, совсем неловкая тишина, когда один вроде и ждет чего-то от другого, но тот не решается сделать то, чего, по сути, хотят оба. Но все поправимо. Чанёль наваливается сверху резко и почти неожиданно. Минсок тянет его за шею и целует влажно и долго, так, что губы наверняка буду болеть после, но забить на это получается как-то само собой. Минсок тихо стонет в обветренные губы, попутно пытаясь стянуть с Чанёля свитер и развести ноги куда шире, чем это позволяет узкий диван. Чанёль матерится между поцелуями, задирая белую футболку на Минсоке как можно выше, почти под горло. Все это похоже на один пылающий тотальный пиздец, не иначе. Причем, в совершенно прямом смысле. Минсок тихо молится, чтобы Чанёль не сжег диван. *** Чанёль настаивает на проводить Минсока до дома и в конце концов, остается на ночь. Разумеется, сразу после того, как нагнет Минсока еще в паре мест, совсем для этого не предназначенных. Но Чанёлю, как оказалось, было плевать. Минсок сидит на подоконнике, свесив ноги на улицу и сжимает в руках кружку с горячей водой и, плавающей в ней, долькой лимона. Сейчас Минсок был максимально близок к тому, чтобы решиться на самоубийство. Потому что этого не должно было случиться. Не значит, что Минсок этого не хотел, но так не должно было быть. Минсок затеял все это дерьмо, четко намереваясь его закончить, но еще чуть-чуть и он не сможет. Это немного самонадеянно - мнить себя тем, кто должен освободить их всех. И не важно, что Минсок может быть не прав. Он может это и он делает. Он помнит каждого. Тао, Кай, Сухо, Бэкхён, Дио, Чен. Руки Минсока по локоть в крови тех, кто был его семьей на протяжении тысяч лет. И сейчас завершение его святой миссии становится под угрозу потому, что такие, как они, ничего не забывают. И Минсок не смог, как оказывается, забыть то, что связывало его с Чанёлем. Кружка в его руках покрывается слоем инея, вода превращается в лед, сковывая бледно-желтую дольку лимона. Минсок перекидывает ноги через подоконник, спрыгивая на паркет и идет к выходу. Ему нужно немного времени, чтобы решиться, потому как если не сейчас, то уже никогда. *** Собственно, напиваться в планы Минсока не входило. Температура вокруг стремительно понижается, и время, кажется, замедляет ход. Минсок себя не контролирует. И плевать, он идет, шатаясь, мажет ладонями по кирпичным стенам и вслед за его пальцами тянутся трещины. Стены пятнами тускнеют, постеры на них трескаются и скукоживаются, будто висят там уже не один десяток лет. Стекла в витринах покрываются рябью скрипящих трещин, но все это остается позади. 05:00 Ключи слетают с тонких пальцев, но к черту все, Минсок сегодня умрет. Физически или морально, но это случится. Он с горем пополам открывает дверь, сразу у входа стаскивая шапку. Ступеньки кажутся бесконечной чередой клавиш фортепиано и сейчас именно Минсок играет похоронный марш. Минсок врезается в какого-то парня, тот косится настороженно, но идет дальше, уже на третьем пролете вниз падая замертво. Умереть от холода покажется всем странным, когда на улице всего лишь десятка ниже нуля. 05:01 Дверь в квартиру открыта настежь. Минсок замедляет шаг, роняет на пол куртку и ботинки, проходя дальше. По пути он берет со стола кухонный нож, заводя руку за спину. Рукава его свитера закатаны по локоть, оголяя полосы ожогов и царапин. Бэкхён почти сжег его заживо, когда он пытался задушить его. 05:02 Чанёль находится в спальне, стоящим лицом к окну. Минсок медлит всего мгновение, решаясь, но делает первый шаг, второй, и уже почти замахивается для удара, когда Чанёль резко разворачивается, перехватывая руку с зажатым в ней ножом. - Их всех ты убил так же, или решиться было легче? - Чанёль сжимает запястье, кости хрустят, Минсок морщится и резвие с грохотом падает на пол. 05:03 - Убей меня, - Минсок скулит, ему больше нечего сказать. Он даже не намерен оправдываться, Чанёль все знает, все осознает, но не понимает. Никто из них никогда не понимал Минсока. 05:04 - Просто скажи мне, зачем? - голос Чанёля дрожит. Ему просто до последнего не хотелось верить, но неужели Минсок мог бы убить его сейчас? 05:05 - Просто убей меня и закончи с этим, - Минсок обессилен. Он истощен и не собирается сопротивляться. - Зачем? - Кто-то видит свободу в безграничной власти, а кто-то - в смерти. Я хотел освободить нас, Чанёль, - слезы не успевают скатываться со щек, застывая маленькими кристаллами соли в уголках глаз. - Ты просто псих. Ты бы убил меня сейчас? Ты бы смог убить меня, Сюмин?! 05:06 - Просто освободи меня, Чанёль, - Минсок просит, он умоляет, и Чанёль должен это сделать, - Убей меня, пока я еще кого-то не убил, пожалуйста. Минсок дергается, чувствуя, как грудную клетку разрывает на части дикой болью, отдающей разрядами по всему телу. Руки немеют, кончики пальцев колит мелкими играми, ноги подкашиваются и Минсок почти падает, но цепляется холодными, будто одеревеневшими пальцами за плечи Чанёля. В уголках губ проступает кровь, тонкими полосами стекая по подбородку, наверняка пачкая одежду. Чанёль смотрит невидящим взглядом за спину Минсока, на свою окровавленную руку, прорывающую плоть насквозь. Минсок благодарен. На самом деле. 05:07 Время застывает в Берлине.