Звуки печали

The flower that bloomed from the earth quietly watched over the war, Whenever it tried to protect something, someone was sacrificed. (с) Kokia – Nageki no Oto

До определенного момента Люси даже и не задумывалась об обязанностях гильдии, - было как-то не до этого. Вечные приключения, битвы с конкретными врагами, дружба, поддержка, смех и слезы, времени было – совсем немного, ровно столько, чтобы дойти до кровати, упасть на нее и уснуть. А с утра уже новое приключение, новые проблемы, и совсем нет времени, да и желания, для того, чтобы немного подумать о том, что же должна делать гильдия помимо того, чтобы разносить полгорода, собирать как зарплату ежемесячные жалобы, втыки от Совета и нагоняи от Мастера. Однажды Макаров обронил, что одна из целей «Хвоста Феи» - это даровать дом всем тем, кто его лишился. Хартфелия тогда задумчиво пожевала губу, силясь понять услышанное. В голове сразу всплыли особо яркие примеры, такие как Грей, Нацу и Эрза. Эти люди не имели другого дома, как гильдии, хотя у каждого он был в прошлом. «Мудрое решение» отозвалась тогда Люси, непривычно серьезно смотря на мастера. Тот лишь в ответ покачал головой и поправил девушку: «Горькое решение». А вот поправку Люси уже осознать тогда не смогла, да и не особо хотела, ведь на горизонте маячило новое приключение с листовки задания, что выбрала Эрза. А там разговор забылся, потерялся за яркими воспоминаниями и переживаниями. Конечно, в своих странствиях, девушка часто видела бездомных детей и понимала, что гильдии должны работать на будущее. Она осознавала, что Хвост Феи, будь среди этих маленьких, уже шагающих по жестокой жизни, детей маги, обязательно возьмет их под свое крыло. Да и если не будет магов, помощью не обделит гильдия, поправляла себя девушка, покупая таким несчастным хлеб или другие продукты питания. Только вот почему решение было «горьким», заклинательница все никак понять не могла, внимательно наблюдая за счастливыми ребятами. Война дарит горькое прозрение, не виданное никогда ранее. А затем, в один миг, Люси вспомнила, осознала и ужаснулась от истины, что скрывались за этими словами. А помогло этому факту объявление войны королевству Фиор. Каждый, кто был способен держать оружие, из мужского населения отправлялся на фронт. Женщины оставались с детьми и стариками в городах, горько причитая и ежедневно выходя на площадь с надеждой не получить уведомительного письма, в котором будет всего в двух строках написано, что человека, которого ждут, больше нет в живых. Так скупо и холодно, отстраненно и слишком сухо. Просто факт. Магические гильдии стали оплотом надежды и доверия, люди верили в то, что маги смогут остановить войну, что они сильнее других людей. Вот только какими бы сильными не были маги, они оставались существами живыми и, к сожалению, смертными, способными умереть как от удара меча, так и от пули. Люси поняла слова мастера, смотря на преобразившиеся обезображенные улицы города, что еще совсем недавно праздновал какой-то летний фестиваль: все, кто остался в Магнолии, враз лишились своего дома. Ведь дом – это оплот спокойствия и покоя, крепость, за которой не страшны никакие беды. Вот только отныне не было мирного городка, улыбчивых прохожих и беззаботного настроения. Были лишь пустынные улицы, злые и уставшие люди и тишина, мертвая, гнетущая. Все краски лета испарились, затерлись за ужасом подступающего горя. Люди потеряли свои дома, хотя еще ни одной бомбы не было сброшено, ничего не порушено. А гильдия обязана была вернуть чувство спокойствия мирному населению. Макаров тогда, при первых днях объявления военного положения, собрал всех своих подчиненных в одном помещении, и на неделю поставил магический барьер, не выпуская никого наружу. Особо негодовал Нацу, разнося все, что под руку попадалось. Каждый в «Хвосте Феи» считал делом чести пойти защищать людей, а Макаров по какой-то причине запретил, грозясь прибить на месте. Не исключить даже из гильдии, а именно прибить. А затем, через неделю, когда барьер был снят, стало не до этого: война дошла и до Магнолии, и теперь никому никуда не нужно было идти, чтобы воевать. Беда сама пришла к городским стенам, сжигая на своем пути все живое и неживое. И тогда, со слезами ужаса, вдыхая аромат гари и жженых тел, Люси впервые услышала страшные и справедливые слова, сказанные непривычно серьезным Макаровым, что смотрел куда-то сквозь стены на врагов, что уже подходили к городу: гильдия должна защищать местное население до последних крох магии. Она впервые ощутила всю ответственность, возложенную на плечи магов, впервые смогла увидеть истину, такую горькую и вместе с тем гордую, впервые почувствовала, что от ее проигрыша пострадают другие, невинные, что у нее нет просто права на ошибку. Мастер был очень печален, но во взгляде читалось то самое нерушимое желание защитить свой мир. И все молчаливо поднялись с лавок, пропуская вперед деда, а затем развернулись, следуя за ним до самых главных ворот города. Люди, что с отчаянной надеждой смотрели на магов, чуть ли не в ноги падали перед идущими, умоляя защитить город. А ребята просто шли, молчаливо, без привычных шуток, вдыхая горький дым, серьезно глядя вперед. Они знали, что ни за что не сдадутся, что обязательно смогут пройти этот ужас. Но было ли это действительно под силу гильдии?.. Никто не мог сказать. Люси всегда знала, что она во многом куда слабее своих товарищей по гильдии. Выросшая в относительно нормальной семье, девочка в детстве играла в куклы и мечтала о светлом будущем, а не упорно тренировала тело и дух, как это делали другие. В обычное время Люси сполна покрывала свою физическую слабость хитрость и ловкостью ума, но тут было совершенно другое дело: здесь не нужно было решать головоломки, здесь нужно было сражаться, до последнего вдоха, до победного всполоха магии. А Хартфелия так не могла, быстро выдыхалась и проклинала себя за бесполезность. Она знала, что не протянет долго на поле битвы, но все равно шла вперед, навстречу врагам, поддерживаемая молчаливой верой людей в себя. Но закономерно, что после первой же битвы за Магнолию, такой простой, и даже еще не долгой, Хартфелия оказалась в лазарете с многочисленными переломами и ранами. Это даже боем нельзя было назвать, скорее уж резня или мешанина. Даже Драгнил, вечный любитель драк, был не в восторге от происходящего. Он молчаливо смотрел на перебинтованную девушку, бессильно сжимая кулаки. Нацу не сказал ей ни слова, никак не откомментировал состояние, лишь закрыл глаза, глубже вдыхая полной грудью. Сам Драгнил попал в лазарет с сотрясением, поэтому мог передвигаться и вернуться в строй. Венди, так же участвовавшая в битве, лежала рядом с Люси на соседней койке, глотая обидные слезы и без остановки прося прощения за свою слабость. Все же она была слишком мала, еще сильно неопытна, не приспособлена к ужасам, что творились за стенами больницы. Макаров тогда был очень уставшим, таким, словно само небо опустилось ему на плечи, и теперь только ему было под силу удержать падающий тяжелый небесный свод. Мастер долго бродил по большой палате, тихо переговариваясь с некоторыми людьми, внимательно наблюдая за больными. Когда очередь дошла до того самого очень важного разговора с Люси, Грей, стоявший до этого в сторонке, подошел к Макарову, привлекая к себе внимание. О чем-то коротко переговорив с Греем, который был темнее черного дыма, поднимавшегося в выцветшее небо, Макаров покинул большую комнату. А затем Фуллбастер крупно поругался со всеми друзьями в гильдии, особенно с Нацу. Люси никогда не слышала, чтобы эти двое так громко кричали друг на друга. Она никогда не слышала, чтобы они называла своего друга такими жестокими и обидными словами, стараясь как можно больнее «ударить» словом. Нацу не выдержал первым и стремительно вышел из палаты, громко хлопнув дверью – сказанные слова Греем про слабость и неспособность защищать даже своих друзей добили Саламандра. Фуллбастер тогда тоже очень странно скривился, прося прощения у пустоты. Люси видела, что Грей решил что-то для себя, что это решение пошло в разрез с его принципами, с мнением друзей, с целым миром. Маг льда словно остался один на краю пропасти под дымом от войны, решительный и одинокий. Венди тогда горько-горько расплакалась, глядя на своего друга и захлопнувшуюся дверь. А маг созидания, что-то тихо сказав Марвелл, подошел к Люси, что-то подсунул ей под нос, и та потеряла на время сознание. Очнулась девушка уже в повозке, слабая, уставшая, не в силах даже руки поднять. Венди, посапывая, спала сидя рядом с заклинательницей, а всей конструкцией руководил Грей, подстегивая лошадей нестись вперед. Магнолия, если судить по пейзажам, что видела девушка в щели тканевой завесы, была уже далеко, так как густые леса сменились степями. На тихий вопрос Люси, что собственно происходит, Грей честно ответил, что украл девушку из больницы и теперь везет в безопасное место. Подальше от битв и войны. Вот только не учел парень тот факт, что война уже распустила свои щупальца далеко вперед, на многие мили вокруг. Люси всю дорогу мучилась с лихорадкой, умоляя шепотом Грея вернуться к друзьям из гильдии и помочь мирному населению. Фуллбастер, скрипя зубами, ругаясь, проклиная всех и вся, гнал вперед, силясь не обращать внимания на сбивчивый шепот, Венди старательно обновляла заклинание лечения, но все было тщетно. Отчаянье, густое, липкое, как паутина, плотным коконом укутывало людей, стремящихся укрыться от войны. Таким образом, когда трое магов прибыло в деревушку в двух милях от Харгеона, Люси было все еще плохо. Затем потянулись долгие месяцы восстановления. Грей не отходил от заклинательницы ни на шаг, чуть ли не с ложечки выкармливая больную девушку. Венди, как-то печально на это смотрела, стараясь помогать, но в большинстве своем просто сидела на кровати в отведенной ей комнате, бессмысленно смотря в стену. Тогда Люси впервые увидела Грея другим человеком, таким ранимым, одиноким, заботливым и вместе с тем далеким. Он словно был на другом конце вселенной, хотя девушка могла дотянуться до него рукой, лежа на кровати. Юноша постоянно был напряжен, вслушивался в глухую тишину и отчаянно шептал ночами слова, не способные говорить при свете дня. Люси тогда тоже спать не могла, вслушиваясь в его извинения, какие-то бессвязные образы, но никогда не открывала глаз, безмолвно разрешая другу высказать все, что он хранил в своей душе. В такие моменты она на маленькое мгновение становилась к нему немного ближе, могла согреть его своим угасающим теплом, разбавить его отчаянье. А утром Грей снова становился далеким, холодным, неприступным, но вместе с тем хрупким. Становился Льдом, броней слабой девушки, защищая ее от целого мира. Когда Хартфелии стало чуть-чуть полегче и она могла даже вставать с посторонней помощью, Люси со свойственной ей горячностью потребовала, чтобы они вернулись в гильдию. Ведь она слышала о том, что Фуллбастер сожалел о своем выборе, сожалел, что не мог сражаться рядом с друзьями. Вот только сам парень был непреклонен. Отказывался подчиняться, молчал про спрятанные ключи заклинательницы и с каким-то тихим, горьким отчаяньем смотрел на девушку темными, цвета ночного неба глазами. Словно хотел, но не мог сказать истины, будто бы сражался внутри себя с подступающей болью, силясь защитить от нее Люси. В то время они часто ссорились, да так, что двери дома были снесены не раз и не два, в попытках удержать силу удара Фуллбастера. Люси ночами плакала в серую худую подушку, мечтая вернуть былое обратно, а Грей слушал ее тихие всхлипы, сползая по стенке в коридоре домика. Все же истина, что появилась с войной, была слишком горькой и необъятной для всех, кто ее старался принять и осилить. Война оголяет и обостряет чувства людей, делая их особо заметными и отчаянными Когда Люси немного полегчало, и она смогла перемещаться по домику без посторонней помощи, Фуллбастер ушел воевать, обещаясь писать каждые две недели письма, чтобы девушки не волновались. Хартфелия тогда очень долго кричала в закрытую дверь, когда он ушел, обзывая мага созидания придурком, обещая уйти на все четыре стороны, как только она станет способной на это, и вернуться к ребятам из Хвоста Феи. Венди тогда только и могла, что крепко-крепко обнять заклинательницу, умоляя успокоиться. Им двоим было безумно страшно. За себя и за Грея, что не смог остаться в стороне от битв. Все-таки Макаров мог гордиться своими выросшими детьми – все они стали смелыми и достойными звания мага Хвоста Феи. Дальше потянулись серые дни выздоровления Люси. Венди, прославившаяся как замечательная целительница в небольшом поселке, по мере сил и возможностей помогала деревенским, с головой уходя в работу, порой даже не спя. Когда Хартфелия возмутилась о таком графике работы, Марвелл не удержалась и расплакалась, сбивчиво рассказывая, что ей тогда за слова сказал Грей, увозя с собой Люси в неизвестном направлении: детям не место на войне. Венди чувствовала, что она еще слишком слабая, понимала, что у нее не хватает опыта, не хватает силы и смелости, но ей все равно было больно слышать такие слова от друга. Больно осознавать, что ты совсем беспомощен перед лицом горя. Захлебываясь своей обидой, девочка плакала на коленях у сидящей на кровати Люси, обещая обязательно стать сильнее и помочь всем, кому только сможет. Хваталась хрупкими ручками за выцветшую Люсину пижаму, бывшую когда-то ярко-голубой, как весеннее небо, и кричала, до хрипоты, до севшего голоса, не в силах сдерживать острые эмоции. Хартфелия тогда тоже беззвучно плакала, обхватив крепко, как только могла, хрупкое тельце девочки, поглаживая Венди по волосам, неестественно ярким в этой серой обстановке, и молила Святую Фейри, чтобы та пощадила всех страдающих. Так тянулись дни, долгие и холодные, несмотря на то, что была всего лишь середина лета. Поселок из «мирного» стал полигоном, куда отправляли раненных солдат. Местные жители с печальной радостью приняли эту обязанность, помогая прибывшим по мере сил и возможностей, узнавая от редких солдат вести с фронта: хоть поселок и был недалеко от Харгеона, но как таковые вести о войне не доходили до этого богом забытого места. А затем Хартфелия получила первое письмо от Грея, в котором маг рассказывал, что попал на западный фронт, тот самый, откуда и начала распространяться война, шагая семимильными шагами по королевству. Писал о том, что ключи заклинательницы он надежно спрятал и та не сможет колдовать, писал об ужасах, что видел, проходя по разрушенным деревням и городам. Написал все о том, что слышал о хвостатых товарищах, что смогли-таки удержать недруга под воротами города. Писал о том, как он хотел вернуться обратно в серый домик, где жила сейчас девушка, и просто тихо жить, не зная ничего о войне и битвах. На мгновение девушка поняла, что она хотела того же, хотела вернуться в Магнолию, выполнять задания и не знать горького привкуса своей крови на губах, что были прокусаны от желания удержать подступающие рыдания. Тогда Люси осознала, что она безумно хотела помочь людям, но не знала как, да и не могла, даже если бы ключи были у нее в кармане. Что может слабая девочка против войны? .. Война забирает воспоминания о покое и счастье, меняя их на страх и ожидание Дни стали бесконечно долгими. Марвелл и Хартфелия жили ожиданием от письма до письма, стараясь стать хоть как-то полезными тем, кто уже давно жил в этой деревушки. Люси стала учиться у маленькой Венди, заучивая наизусть лечебные травы и собирая их светлыми днями, а затем засушивая на тряпках в небольшом коридорчике их дома. Венди лечила сосланных солдат и магов, которые потом обратно уходили на фронт, обещая вернуться маленькой девочке, что плакала ночами над каждой полученной раной этими людьми. Люси часто слышала, как Венди рыдает по ночам, захлебываясь в своих слезах, ныряя в подушку, чтобы было не так сильно слышно всхлипов. Она всегда хотела подойти, но каждый раз понимала, что этого нельзя делать – девочка должна сама справиться со своими страхами. Люси часто сидела у окна, рассматривая деревья, что росли неподалеку. Природе было все равно, что там у людей происходит, она жила по своим законам, не внимая рыданиям и крикам. Лето плавно заканчивалось, сменяя свои яркие, пусть и поблекшие краски на умеренные, жизнерадостные желтые. Холодный морской ветер приносил свежесть, сдувая подступающий дым в сторону. Но только смог все не уходил, плотной завесой укрывая поселок от посторонних глаз. Это были запахи войны и боли, те самые, принесенные залетными ветрами и оставленные для людей. И те боялись, что однажды яростный огонь охватит и их дома, что ветер поднимет в воздух прах и пепел, бывший когда-то чем-то имевшим смысл. Люси ненавидела, когда в небе кружили птицы или же стаями слетали с дерева на дерево, безмолвно наблюдая за девушкой. Когда-то давно, казалось бы, в другой жизни, заклинательница всегда ассоциировала свободу с птицами, мечтала однажды также взмыть в небо, рассекая пространство. Вот только сейчас, наблюдая за их полетом, Люси отчетливо понимала, что теперь для нее крылатый силуэт стал больше предвестником беды и горя, чем символом свободы и счастья, давно утерянного в осколках прошлого. Хартфелия очень боялась птиц, особенно, когда одна из таких приносила ей письмо, такое небольшое и серое от пыли и гари. Люси очень боялась, что вместо немного рваного, уверенного, угловатого подчерка она увидит напечатанные слова, самые страшные и безликие, сообщающие о смерти одного мага, доблестно сражавшегося на благо королевства. Но каждый раз, с замиранием открывая письмо, она видела неизменные строчки приветствия, ставшие чем-то большим, чем просто словами. В них были чувства, эмоции, краски, желания. Люси никогда не могла удержать своих слез, стоило ей только услышать первые строчки из письма, - письма по странной традиции всегда читала Венди, хотя открывала письмо обязательно Хартфелия. Люси медленно стала забывать, каково это, радоваться каждому новому дню? Погруженная в пучину отчаянья, девушка постоянно думала о тех, кто воюет, кто своей жизнью рискует ради светлого будущего всей страны: она сама была беспомощна, беззащитна, и от этого становилось обидно и больно. Все старые эмоции стали казаться чем-то ненастоящим, как картинки из книги, а реальными были только те ощущения, что оголила война. Венди тоже медленно чахла, как цветок без солнца, становясь все мрачнее, теряя что-то, что делало ее живой, медленно умирая в ожидании окончания ужаса. Правду когда-то кто-то сказал: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. А затем, неожиданно для себя, Люси смогла улыбнуться, искренне, всем сердцем и душой радуясь маленькому событию, так, как когда-то до времен горя, когда она еще была в гильдии. Венди от удивления тогда уронила тарелку, разбив ее на десятки острых осколков, слыша такой родной, забытый, добрый смех. Заплакала, счастливо опускаясь на колени, и неотрывно смотрела на смеющуюся Люси, что кружилась в невероятном танце по комнате с цветочным горшком. А все было до невозможности просто: Грей, собирая вещи Люси, прихватил с собой тогда из Магнолии домашний цветок, что обитал в квартире Хартфелии. И теперь, назло всему отчаянью, бутон цветка распустился, открывая миру удивленные нежные лепестки невероятного живого алого цвета. Совсем, как волосы Эрзы, что сейчас, возможно, отражала удары врага своими мечами, доблестно сражаясь за мир и друзей. Это был маленький осколок от прошлых эмоций, и Люси не смогла удержаться от радостного, почти торжествующего смеха, что давал ей силы стряхнуть с себя липкие узы страха. Ей нечего бояться, пока ее сильные друзья сражаются за мир и спокойствие. Ведь они никогда не проигрывали, не проиграют и в этот раз, - кричала от счастья Хартфелия, ступая ногами на осколки тарелки. Пусть ей было больно, но она почему-то была счастлива. И Венди тогда впервые за все время улыбнулась, немного неуклюже, немного неуютно и рвано, но также искренне, как смеялась Люси. Она наконец смогла поднять голову, чтобы взглянуть вперед, и увидела сквозь дым и туман силуэты будущего. Решение быть сильнее подтвердилось уверенностью, слова Люси все еще набатом звенели в ушах, а глаза неотрывно смотрели на нее, потерявшуюся, немного одинокую, но сильную духом Хартфелию, что сейчас горела своей решимостью, словно бы светилась изнутри. И глаза ее, карие, потухшие, снова засияли, искрясь редким смехом и желанием дожить, выжить, чтобы потом быть благодарной тем, кто защищал сейчас ее мечты. Война помогает отбросить все лишнее, оставляя на ладонях лишь желания защищать мечты Дни с того момента полетели, как в калейдоскопе. Письма от Фуллбастера приходили каждую вторую неделю, Люси собирала травы, Венди лечила магией и тайком от девушки тренировалась на большой поляне, что была возле озера. Каждый старался делать то, что он мог. Солдаты, зачастившие в дом заклинательницы, часто приходили только ради того, чтобы посмотреть на немного грустную, ласковую и живую улыбку Люси, говоря, что именно ее они защищают, сражаясь на войне. Девушка тогда смущалась, краснея, но была благодарна за те слова. Ведь они были искренними, от всего сердца, с душевным теплом. Многие молодые парни показывали Люси фотографии своих возлюбленных, рассказывали, что они будут делать, когда закончиться война. А Хартфелия все чаще и чаще мыслями возвращалась к Грею, что не нарушал своего обещания. Вспоминает ли он ее там, в перерывах между боями, с каким выражением лица пишет самые первые слова письма, такие важные для нее? Мир, пусть и не был теперь таким ярким и красочным, как всегда, но теперь обретал какой-то смысл. Осень медленно близилась к своему логичному завершению, и солдаты скорее силились покинуть деревню – если ударят морозы, отсюда выйти будет уже проблемней. Девушки все чаще стали выбираться к Харгеону, закупаясь продуктами и лекарством, слушая прохожий, по крупицам узнавая о том, что же происходит на войне. Западный фронт проигрывал. Каждый раз слыша эти слова, сердце Люси болезненно сжималось, а на глаза подступали слезы. Не может быть правдой, нет. А затем пришла зима, злая и суровая, такая снежная и величественная. Морозы стояли еще крепче, чем ром, что плескался когда-то в мутных бутылках Каны. Из-за морозов поставка продуктов сократилась, и люди стали голодать, отчаянно воруя друг у друга. Тогда Люси впервые увидела, до чего может довести страх смерти. Ей было жутко, она хотела уйти хотя бы в портовый город, только вот погода, трескучая и холодная, не позволяла этого: теплой одежды у девушки было мало, а уйти далеко в той, что имелась, не представлялось возможным. Да и Венди, совсем ослабнув, подхватила какую-то болезнь, и теперь лежала с температурой, сипло кашляя. Хартфелия просто не могла бросить ее здесь одну, не могла сбежать и отправиться, куда глаза глядят. Улыбка Люси блекла, становилась все искусственней и натянутей. Письма стали приходить реже, сначала задерживаясь на неделю, а затем и на полтора месяца. Ожидание становилось тяжелее, болезнь все не отпускала из своих объятий девочку, и Люси начинала паниковать, сомневаться, терять надежду в то, что все обойдется. А затем, совершенно случайно, от зашедшего солдата, еле живого от холода и ран, Хартфелия услышала, что Магнолия пала, не выдержав натиска. Надежда рухнула, погребая под собой веру и желание быть сильнее, двигаться вперед, жить. Глаза девушки тогда потухли, словно огонь, что горел в них до этого, сжег все топливо и затух, не способный больше греть. Венди выздоровела и отказывалась верить в то, что рассказала ей одним вечером Хартфелия. Марвелл кричала, умоляла, плакала, била по щекам Люси, но никак не могла привести ее в чувство. Девушка словно лишилась внутренней опоры, желания сражаться. И даже уверения, что все будет хорошо, не могли пробудить в девушке отклика чувства. Она просто молчала, наблюдая за тем, как увядал цветок, и тихо-тихо вздыхала, касаясь рукой стопки писем, что приходили от Фуллбастера. А ночью беззвучно плакала, боясь побеспокоить и без того уставшую Венди, сжимала кулаки так крепко, что на ладошках оставались красные полумесяцы. И беззвучно шептала «Слабая», обвиняя себя в падении друзей. Может, если бы она была рядом, то смогла бы им помочь. Что будет делать она, если кто-то ее большой, родной, волшебной семьи погибнет? Сможет ли она пережить это? Сможет ли нести груз ответственности? Ведь знак Гильдии до сих пор был на ее руке, она до сих пор считала себя их товарищем. Но считали ли они ее своим другом?.. Война отрезает пути отступления, позволяя смотреть только вперед А когда зима закончилась, Люси пришло первое письмо, задержавшееся в пути. Вместе с оттепелью, с каплями дождя, Люси горько плакала на коленях у Венди, как когда-то девочка, рассказывая то, что скопилось в ее душе. А Марвелл, с несвойственной ей мудростью, утешала хрупкую девушку, ласково улыбаясь и поглаживая ее по голове. Совсем как ее мать в детстве, Лейла, когда девочка боялась монстров, что таились в темноте. Только сейчас страхи стали больше, чувства острее, боль глубже, а времени меньше. И вот, когда снег сошел, и первые травинки пробились к серому небу, по бездорожью, в деревню ворвался отряд солдат, кровавый, пахнущий гарью и порохом. Вояки стучались в каждые двери, прося о любой помощи, которую могли оказать люди: будь то бинты или лекарства, что угодно, что могло бы продлить жить тем, кто оказался менее удачлив, чем их товарищи. Стучались и в дом Люси с Венди. Девушка, рванув к двери с готовностью помогать, замерла у двери, боясь пошевелиться и даже моргнуть, - на плече у битого, но держащегося на своих двух, солдата висел Фуллбастер, весь в чужой и своей крови, без сознания, раненный, бледный, но живой, дышащий через раз. Хартфелия тогда даже заплакала от облегчения и боли, что заполнили ее душу. И тогда она стала ухаживать за Греем, что медленно восстанавливался после проигрыша в сражении. Теперь они поменялись местами, и Фуллбастер не мог даже двигаться, а Люси постоянно находилась рядом с магом созидания, кормя того с ложки и заваривая травяные чаи, меняя перевязки и смазывая раны мазью. Когда Грей пришел в себя и мог осмысленно говорить, Люси сорвалась. Кричала так долго и громко, что Венди боязливо переминала перед дверью, не смея зайти в домик, обзывала мага Льда последним дураком, рассказывая свои страхи и переживания, и, падая на колени перед кроватью, бессвязно шепча в серые простыни, стискивая свои поблекшие волосы, умоляла остаться, выжить, прекратить так мучить ее. Плакала, стискивая руку в шрамах, ощущая его тепло, и молилась Святой Фейри, чтобы неразумный маг выжил, смог оправиться от болезни, чтобы просто жил. А Грей только и мог, что внимательно всматриваться в уставшие, исхудавшие черты лица заклинательницы, крепче стискивать ее руки, что так цеплялись за него, и целовать потрескавшимися губами ее волосы, когда-то пахнувшие летом и грушами, а теперь только гарью и отчаяньем. Он не мог ничего говорить, словно все слова остались где-то за порогом, далеко в прошлом. Сейчас он мог только прижимать к своей груди девушку, которую он хотел защитить от жестокой войны, кривясь от боли, ощущая, что она реальна, не мираж и не сон, которым он грезил все это время. Венди тогда была действительно счастлива, как никогда до этого, помогая Люси выхаживать Фуллбастера. Боевые товарищи Грея называли Люси не иначе, как женой Фуллбастера, а малышку Марвелл их дочерью, так как видели очевидное во внешности: волосы Венди были темными, а глаза карими, как и у Люси. И никакие заверения не могли убедить их в обратном. Сначала девушки злились, пытаясь восстановить истину, а затем махнули рукой, предпочитая отмалчиваться – не до этого было, пусть солдаты тешатся слухами, ведь это как отголоски их прошлых жизней. Когда Грею разрешено было вставать с постели, тот стал помогать девушкам по хозяйству, усердствуя сверх меры, за что постоянно получал от Люси подзатыльник. Длинными вечерами маги сидели на полу, рассказывая истории из их жизни до войны, а затем, за полночь разбредались спать, кутаясь в колючие одеяла, теплые и пахнущие сушеной малиной. По началу, когда Грей не мог вставать с кровати, Люси спала с Венди, ютясь на самом краешке кровати, но затем, когда магу созидания стало лучше, Хартфелия была поставлена перед фактом: спать она будет только с Фуллбастером и ни с кем другим. Венди тогда громко и заливисто смеялась, глядя на краснеющую и сатанеющую Люси, что готова была собственными руками задушить самодовольного парня. Но, как ни странно, девушка согласилась, ссылаясь на то, что она не хочет беспокоить уставшую Марвелл. Но, сколько бы ни прислушивалась потом Венди ночами, мечтая услышать хотя бы шорох из комнаты девушки, там стояла уютная тишина, такая родная и правильная. Люси стала привыкать к тому, что засыпала она лишь в крепких объятьях под мерный стук сердца Грея и равномерное тихое дыхание. Иногда парень рассказывал ей то, что он видел, и тогда Хартфелия крепче сжимала его руку, сожалея и радуясь, что она не была рядом – война была действительно ужасна, она не щадила никого. В какой-то момент девушка поняла, что она хотела, чтобы время остановилось в те мгновения, когда люди вокруг нее улыбались – эти редкие, действительно важные моменты, девушку переполняло счастье и радость. Цветок, что почти умер холодной зимой, медленно оправлялся, расправляя листья, выпуская стрелку, что в будущем станет бутоном. Он словно как и сердце Хартфелии, снова начинал верить солнцу, птицам, что вернулись после долгого отсутствия и небу, выцветавшему, далекому, но возвращающему себе свои законные краски. Грей одной из таких уютных ночей обмолвился, вдыхая аромат кожи девушки, что Люси для него была сиятельна и прекрасна, как и тогда, давным давно, когда все были счастливы и улыбались. Сердце девушки пропустило пару ударов, останавливаясь, а руки задрожали, мечтая обхватить Грея. Что и сделала девушка. Тогда она плакала, благодаря его за все подряд, А Фуллбастер, ласково и печально улыбаясь, собирал слезинки заклинательницы губами, успокаивая ее и обещая, что он обязательно выживет. А затем, окончательно восстановив силы, Грей вернулся в строй, уходя с колонной солдат. Люси тогда на прощание единственный раз поцеловала Фуллбастера, взяв с него клятвенное обещание, что тот обязательно вернется. Венди тогда плакала, уткнувшись Люси в живот, а девушка лишь могла смотреть на спину уходящего любимого, именно любимого, желая дождаться его. Война, жестокая и безликая, имела одно свойство, которое на себе испытала Хартфелия: она отрезвляла ум, не позволяя сомнению захватить разум. Девушка даже не сомневалась, действительно ли она любит Фуллбастера или нет, она была в этом уверенна, так как чувства были обострены до предела, были увеличены как под лупой, показывая свою истинную сущность. Стискивая свои ключи, оставленные Греем, Люси была уверенна, что она сможет дождаться его, сколько бы времени ни прошло. А спустя некоторое время, с наступлением лета, война закончилась, растворяясь под победными залпами и счастливыми криками… И все, что остается после войны – это руины, боль и надежда. Нет, даже не надежда, а уверенность в том, что завтра обязательно наступит. … Возвращение в гильдию было самым тяжелым для троих магов. Все ощущали огромную вину перед друзьями, боялись, что те обвинят их в трусости и не захотят даже слушать. Шагая по разрушенному городу, Люси едва сдерживала подступающие слезы, и только крепкое объятие Грея, да сильно стиснутая рука Венди не позволяла ей разреветься в голос, упав на сбитые коленки. А город был ужасен. Когда-то прекрасные уютные улочки были обезображены, разворочены, некоторые здания были разрушены до основания, у некоторых не хватало стен. И только счастливые лица людей, что действительно радовались взошедшему солнцу, могли служить оправданием этого ужаса. Подойдя к зданию гильдии, троица неподвижно замерла, рассматривая пусть и потрепанное, но относительно уцелевшее здание гильдии «Хвоста Феи». Все боялись сделать первый шаг, боялись открыть массивные двери и увидеть, как сильно изменила облик друзей негодяйка-война, лишая их былой радости. Но этого и не потребовалось. Двери сами распахнулись, являя миру Драгнила, что куда-то спешил, как всегда громко что-то крича на весь зал. И Саламандр замер, недоверчиво смотря на три застывшие фигуры. Замолк на полуслове и уронил походный рюкзак, с грохотом, достойным только его. Протянул трясущиеся руки вперед, медленно приближаясь к фигурам, касаясь их, боясь, что те развеяться, как мираж. Что-то пытался сказать, но выходили только бессвязные обрывки фраз, рваные, клокочущие, рычащие, плачущие. И крепко стиснул в объятьях друзей, благодаря Святую Фейри за то, что та исполнила его просьбу. Торжествующе зарычал, запрокидывая голову к невыносимо-яркому, слепящему небу, не видя его глубокого цвета, и звал всех из гильдии, метался, прыгая на месте. Из гильдии послышался недовольный шум, и все, кто был в помещении вышли на яркий дневной свет, следуя крикам Саламандра. И все, как один, замолчали, рассматривая плачущих магов, что обнимали Нацу, который просто светился от счастья. Не верили, переспрашивали, щипали себя за руки и снова видели их, таких уставших, исхудавших, раненных, но живых. И улица потонула в торжествующем реве, крике счастья, которого не слышал город даже при победе. Стаи птиц сорвались в небо, рассекая пространство, а цветок весело колыхался в горшке, с щелчком раскрывая крупный бутон. Нежно-алые листки удивленно осматривал мир, в то время, как большая волшебная семья праздновала возвращение своих друзей, родных обратно. И мир растворился, размылся из-за подступающих слез, смывая горечь и снова окрашиваясь в яркие краски. Только теперь они ценились куда больше, чем раньше. Война проиграла вере в будущее, узам, что не рушится даже со временем, чувствам, что ведут их сердца вперед. Гильдия смогла выполнить свой долг. Пусть город был разрушен, но дом для детей своего мира она сохранила, защитила, подарила. И каждый ощущал, что будущее, что они будут строить вместе, будет действительно светлым. Пусть их будут мучить кошмары ночами, бередя память о битвах, но они обязательно справятся, выполняя свой долг. Ведь иначе и быть не может?..