Расправить крылья (You Raise Me Up)

После рождения Шерлока Холмса его мать с ужасом обнаружила неполноценность сына. Вот Майкрофт родился абсолютно нормальным; возможно, чуть крупнее обычного, но совершенно здоровый малыш, которым могла бы гордиться любая мать-англичанка аристократического происхождения. У Шерлока же из спины, там, где находились лопатки, что-то росло. Дежурный медбрат, взявший его омыть, сперва решил, что это, вероятно, куски приставшей к коже плаценты, но, когда они упорно отказались отчищаться, он понял, что это перья — если только их можно так назвать. Легкий пушок, покрывающий кожу. Он не закричал и не бросил ребенка лишь потому, что был профессионалом и к тому же англичанином. Положив малыша в ванночку, он позвал для консультации врача. Тщательный осмотр подтвердил диагноз: спинку младенца украшали покрытые пушистыми, как у цыпленка, перышками наросты. Врач, естественно, захотела провести компьютерную томографию, чтобы определить их происхождение: являлись ли они атавизмом, возникшим во время беременности новообразованием или же все гораздо хуже. Она поспешила заверить молодую мать, что процедура абсолютно безопасна и ребенку не повредит, но наткнулась на ничего не выражающий взгляд. — Меня мало это заботит, доктор, — отрезала та. — Если это неизлечимо, то не все ли равно, если уродец умрет? Холодность матери потрясла врача, но она проявила благоразумие и не стала возражать или раздражать столь влиятельного клиента, вместо этого поспешно забрав ребенка и принявшись готовить аппаратуру к немедленному обследованию. Результаты сканирования оказались неутешительными. Перья были лишь видимой частью странной структуры, включавшей лопатку, кости плечевого пояса и верхних конечностей. Врач, храбро встретив уничижительный взгляд миссис Холмс, объяснила, что, хотя верхнюю часть и можно убрать, удалить прочие кости, не лишив руки ребенка подвижности, нельзя. — Значит, делайте, что можете. Врач, стиснув зубы, решительно возразила, что провести подобные процедуры можно, лишь когда младенцу исполнится несколько недель, иначе слишком велика вероятность, что малыш погибнет во время операции. Миссис Холмс, возможно, все равно, упрямо настаивала она, но ни один уважающий себя хирург не станет нарушать клятву Гиппократа, взяв на себя такой риск, и неважно, кто его об этом попросит и какие деньги предложит. Следующие шесть недель врач стояла на своем, а миссис Холмс упорно отказывалась взять сына на руки или хотя бы взглянуть на него. Был распущен слух, что ребенок родился слабым и болезненным, и за Шерлоком ухаживала кормилица (связанная официальным договором о неразглашении тайны и наиболее впечатляющими угрозами миссис Холмс). Она кормила его и держала подальше от всех, в задней комнате огромного особняка. Пушок тем временем становился все длиннее и гуще, превратившись в красивые серые перышки, похожие на чаячьи. Кормилица любила их гладить; она обнаружила, что это унимает колики и помогает убаюкать ребенка. Операция прошла очень успешно. Верхушки костей удалили, перья сожгли вместе с прочим медицинским мусором. Мать Шерлока пришла в полный восторг и впервые с момента родов охотно взяла сына на руки. Хирург выполнил свою работу идеально; на месте разрезов остались тончайшие, едва различимые шрамы, а любой, кто взглянул бы на малыша, не догадался бы о ненормальной костной структуре. Миссис Холмс с гордостью представила своего второго ребенка высшему свету, а у ее юбок вышколено замер Майкрофт. Когда в полгода у Шерлока начали резаться зубы, заставить его прекратить плакать оказалось невозможно. Миссис Холмс приказала няне отнести сына в заднюю комнату, откуда не было бы слышно его криков, приняла аспирин и легла. Через несколько дней после того, как появился первый зубик, няня с криком ворвалась в столовую, где завтракала миссис Холмс, и понесла что-то насчет крови. Простыни в кроватке оказались буквально залиты ею. Извивающегося и кричащего малыша взяли на руки, стали вытирать и наткнулись на покрытые мокрым слипшимся пушком отростки с ладонь длиной у него на спинке. Они пробивались наружу, как пробиваются сквозь кожу вросшие волосы. Миссис Холмс немедленно развернулась на каблуках и вылетела из комнаты, вытолкнув перед собой Майкрофта. Тот попытался спросить, что случилось, но мать велела ему замолчать. За следующие несколько лет Шерлоку сделали еще четыре операции, но всякий раз наросты появлялись снова. Развившись под кожей, они прорывались наружу, вызывая потоки крови, слезы и до глубины души пугая прислугу. В конце концов, семейный врач усадила миссис Холмс и посоветовала ей остановиться. — Они все равно будут вырастать заново, мэм, — пытаясь утешить, сказала она. — Кости просто выталкивают их наружу, а удалить их без того, чтобы не покалечить Шерлока, не получится. Возможно, когда он станет старше, после полового созревания, можно будет попытаться. Тогда будет ясно, удалось ли добиться успеха. Но сейчас это не приведет ни к чему хорошему. Ваш сын… — Он станет моим сыном, когда исцелится, — перебила ее миссис Холмс. — Если вы не можете его вылечить, что ж, я подожду, но не смейте оскорблять меня. Разумеется, я буду заботиться о нем для вида. Но Холмсы не ущербны, и урод быть моим сыном не может. К пяти годам Шерлок совершенно точно знал: в том, что его мать так холодна с ним, не разговаривает, не берет на руки и не гладит по голове, как брата, виноват только он сам. Естественно, он не понимал, почему, но подозревал, что дело в бинтах, туго спеленавших его грудь и плечи. Когда ему было четыре с половиной года, он попытался распустить их и немедленно получил по рукам, после чего выучился терпеть зуд и никогда больше не жаловался матери на боль в спине и плечах. В шесть лет Шерлоку наняли ирландскую няню. Когда его матери не было дома, она запирала дверь детской и снимала бинты. Он всегда крепко зажмуривался, потому что знал, что отчего-то это плохо и неправильно, и надеялся, что если не станет смотреть, то не окажется дурным, испорченным мальчишкой. Няня проводила рукой по крылышкам, сравнявшимся по длине с его предплечьем, а он с детским восторгом вздрагивал под этим прикосновением. У нее был чудовищный акцент, и она рассказывала ему истории об ангелах — Гаврииле, Михаиле и Рафаиле — и шептала на ухо, что он вовсе не дурной, не испорченный и не плохой, а один из них. Ее маленький ангел. Дар Божий. Как-то раз она забыла запереть дверь, прежде чем снять бинты, и надо же было так случиться, что именно в этот день Майкрофт решил выяснить, чем они занимаются. После этого няни у него уже не было, ни ирландской, ни какой-либо еще. Шерлоку собрали вещи и отправили в очень дорогую закрытую школу, снабдив строжайшими инструкциями и лакеем, который должен был следить за их исполнением. Он исполнял их досконально. Как объяснила мать, няню уволили и отослали за ужасное преступление — обман. Шерлок не был ангелом, продолжала она, ангелов не существует. Он был уродом, и ему следовало никому, ни единому человеку ни при каких условиях не показывать отростки. Шерлок спросил, не обман ли это, скрывать его крылья от окружающих, и тут же получил такую пощечину, что начал наливаться синяк. — Это не крылья, а наросты, — резко бросила мать. У Шерлока дрожали губы, но он не осмеливался плакать в ее присутствии, — Уродство. Если ты станешь их скрывать, это не будет обманом, все равно их удалят, когда ты подрастешь, и никто ничего не узнает. Ты Холмс, Шерлок, и ты не останешься уродом. Об этом никто не должен знать, ты меня понял? Ни одна душа. Шерлок понял. Годы обучения в начальной школе прошли в отчаянном одиночестве, домой он возвращался только на праздники и заставал там все более и более холодную и отдаляющуюся мать и брата, с каждым новым приездом становящегося все более чужим. Одноклассники считали его самодовольным индюком, думая, что он задается из-за богатства и положения его семьи, и блестящий ум Шерлока подсказывал ему, что эту веру следует поощрять. Он принимал душ в одиночестве в своих собственных комнатах, охраняемый снаружи лакеем, и все свое свободное время проводил за книгой, носил слишком большую для него форму, а от занятий по плаванию его освободила справка от семейного врача. На уроках он легко получал самые высокие баллы, на раз обходя одноклассников, и их обида подпитывала возникшую из-за его замкнутости неприязнь. Отсутствие друзей гарантировало, что его тайна не раскроется во время какой-нибудь шалости или забавы. Шерлок убедил себя, что однажды все изменится. Он вырастет, ему сделают операцию, и у него появятся настоящие друзья, а мать, увидев его, улыбнется, как она улыбалась Майкрофту. Иногда ночью он зажигал свечу и распускал полоски белой хлопковой ткани, ослабляя давление, с которым крылья тесно прижимались к телу. Шерлок не пытался рассмотреть их; они были плохими, неправильными, это из-за них в его жизни все было так ужасно. Лишь однажды он взглянул на их отражение в зеркале. Тогда ему было почти одиннадцать. Крылья не росли с тех пор, как ему исполнилось шесть, и не достигали в длину даже фута, но пушок уже сменился настоящими гладкими серыми перьями — вернее, они были бы гладкими, не сминай их постоянно бинты. Шерлок долго смотрел, зачарованный и напуганный тем, как крылья били по воздуху, отвечая на его мысленные приказания с той же легкость, что и руки. А потом набросил на зеркало полотенце и нырнул в постель, спрятавшись под колючим одеялом. Утром, когда крылья тщательно забинтовали, скрывая от посторонних глаз, он велел лакею убрать зеркало из комнаты. В тринадцать лет, на втором году обучения в средней школе, Шерлок вступил в период полового созревания и начал расти как на дрожжах. К его огромному ужасу, крылья прибавляли в размерах еще быстрее, за какие-то месяцы достигнув шести футов в длину. На Рождество, от стыда уставившись на мыски собственных ботинок, он отчитался об этом матери. Та поджала губы и, ни слова не говоря, вышла. Майкрофт же мрачно покачал головой и на целых полчаса разразился лекцией о важности осмотрительности и семейной чести. Шерлок не выдержал — как будто он специально их отращивал! — так что, едва улегся скандал, его с позором отправили обратно в школу на весь остаток каникул. В семнадцать Шерлок влюбился в потрясающего парня. Себастиан был очарователен, пользовался популярностью и не ненавидел Шерлока за его замкнутость и ум. На самом деле он восхищался его способностями и бессовестно расхваливал, выставляя в лучшем свете перед своими друзьями и хлопая по спине за каждый правильный вывод. Это заставляло Шерлока нервничать, но повязка была тугой, ткань школьной формы толстой, а он — отчаянно одиноким и до ужаса боящимся того, что Себ никогда ему больше не улыбнется, если он отстранится. Он опасался, что Себастиан заметит его истинные чувства и это оттолкнет его; в конце концов, он же урод. Но когда он написал все ответы для промежуточного экзамена по самому невыносимому предмету, Себ сгреб его за свитер и поцеловал прямо в губы. Даже невероятно умному Шерлоку понадобилось время, чтобы понять, что происходит, но Себ и не думал останавливаться, и они почти час целовались в укромном уголке заброшенного школьного здания. В ночь перед выпускным Шерлок выбрался из окна там, где его не увидел бы лакей, и, пробравшись к комнате Себастиана, принялся кидать в окно камешки, пока тот не вышел. Чувствуя, как бешено колотится сердце, Шерлок в темноте заброшенного дома сбросил рубашку и распустил бинты, позволяя растрепанным восьмифутовым крыльям вытянуться во всю длину и беспомощно повиснуть. Он услышал, как Себ медленно выдохнул, а затем расхохотался. — Черт возьми, Шерлок. Конечно, мы знали, что ты урод, но чтобы такое — ну просто охренеть. Встревожено затрепетав крыльями, Шерлок уставился на ухмыляющегося Себа. Его лицо было едва различимо в падающей в разбитое окно полоске лунного света. Но не успел Шерлок потребовать объяснений, как он поднялся и шагнул к нему. — По крайней мере, объясняет, почему ты всегда одет. Что ж, я бы сказал, что терпеть тебя стоило хотя бы ради того, чтобы иметь под рукой умника, который делал все за меня, но знай я, что увижу нечто подобное, то подцепил бы тебя гораздо раньше. Мало кто может похвастаться, что поимел ангела, — предательство поразило Шерлока в самое сердце, а Себастиан поднял руку и потянул за крылья, грубо и больно дернув их, чтобы рассмотреть. — Ты и правда уникальный уродец, да? Безжалостно рассмеявшись, он развернулся и, убрав руки в карманы, направился к выходу. Шерлок, подстегиваемый злостью и желанием отомстить, с искаженным от ярости лицом, крутанулся, схватил Себа за плечи и с нечеловеческой силой прижал к стене. — Если ты когда-нибудь, хотя бы раз кому-нибудь проболтаешься, — выплюнул он, — хоть одной живой душе, я тебя уничтожу. Я уничтожу твою семью, а тебя оставлю без единого гроша и надежды. Ты будешь побираться на улицах, будешь подкладывать сестру под всех и каждого — если только кто-нибудь захочет ее купить — и будешь жалеть, что встретил меня до конца своей жалкой никчемной жизни, ясно? Окаменев, Себастиан отчаянно закивал, и Шерлок толкнул его к двери. Его крылья выгнулись и угрожающе поднялись к потолку, затопив его тенями. Да, он был ангелом, но сейчас в нем было больше от Люцифера, чем от тех созданий, о которых рассказывала няня. Вскоре звуки торопливых шагов затерялись вдали, и Шерлок рухнул на пол. Он долго рыдал, пока слезы не высохли, а потом вернулся в свою спальню. На выпускной церемонии на следующий день он как всегда был холоден и замкнут, едва удостоил кивка нескольких одноклассников, пожелавших с ним попрощаться, и с уничижительным пренебрежением полностью игнорировал Себастиана. Встреча с семейным врачом состоялась в первые же день его возвращения из школы; миссис Холмс не желала терять ни минуты. Впрочем, когда пришли результаты, все надежды в очередной раз рухнули. — Вы заверили меня, что это будет возможно, — ровным ледяным тоном с отчетливо слышащейся угрозой произнесла мать. — Мне очень жаль, миссис Холмс, — покосившись на Шерлока, мрачно ответила врач. — Вы сказали, чтобы я подождала, пока он не станет старше, пока они не перестанут расти, и тогда вы сможете привести его в норму. А сейчас вы заявляете, что это невозможно? Врач нервно сглотнула. — Мэм, после того как кость разрослась и поднялась над плечами… в общем, проще говоря, кровеносная система Шерлока не такая, как у всех. Его подключичные артерии… — Так возьмите и отрежьте эти штуки напрочь, а артерии зашейте! — утратив, наконец-то, самообладание, крикнула миссис Холмс. — Это невозможно, они идут обратно к… — Тогда сшейте концы или что там еще, вы же специалист, — не отступалась мать, продолжая предлагать всевозможные решения и отметая любые возражения врача. У Шерлока непривычно скрутило живот, когда миссис Холмс уставила ей в лицо палец и заявила, что ни один Холмс не останется уродом, и если та не возьмется отрезать эти мерзкие штуки, то она найдет того, кто согласится, или сделает это сама. В конце концов, врач перебила этот безостановочный поток речи. — Он умрет, — выкрикнула она. — Мэм, вы понимаете, что он умрет? Операция убьет его. Одно из двух: либо живой урод, либо труп. Вот весь ваш выбор. Повисло тяжелое молчание. Миссис Холмс смертельно побледнела, лицо Майкрофта застыло — словно он учуял какую-то вонь. Шерлок неловко сидел на кушетке, а позади него неподвижно лежали растрепанные крылья. — Я могу летать? — тихо спросил он. Миссис Холмс бросила на него полный ужаса взгляд и выбежала из комнаты. Майкрофт, выпрямившись, немедленно принялся читать лекцию про подростковую обидчивость, но врач велела ему замолчать, и он в ярости вышел вслед за матерью. — Шерлок, мышцы у основания атрофировались от того, что ими никогда не пользовались, — мягко произнесла она. — Убедись сам, ты с трудом продержишь их раскрытыми несколько секунд. — Но если я буду тренироваться, — настаивал он, — если восстановлю мышцы. У меня получится? Врач вздохнула. — Боюсь, что нет, Шерлок, — она ласково и грустно улыбнулась. — Птицы летают только потому, что их кости полые. Чтобы суметь поднять твой вес, твои крылья должны быть в три раза больше, но тогда они были бы настолько тяжелыми, что ты не сумел бы пошевелить или управлять ими. Мне жаль. Шерлок кивнул. Ее слова только лишь подтвердили то, что он и так знал. Собравшись с духом, он с помощью врача сложил крылья, перевязал их и натянул чересчур большую для него одежду. Мать и брат ждали в фойе. Поездка домой прошла в напряженном молчании, но за ужином миссис Холмс наконец-то решила озвучить то, о чем все и так безостановочно думали. — Ну что ж. К этой мошеннице мы больше ни ногой. Мы найдем другого врача, Шерлок, и, так или иначе, избавим тебя от этих штуковин. — Она сказала, операция убьет меня, матушка, — ничего не выражающим тоном ответил Шерлок. – Тебе все равно? — Не неси чушь. На вопрос она так и не ответила, но Шерлок не собирался допускать, чтобы все опять скатилось в неловкое молчание. — Я не хочу никаких операций. Лязгнули выпавшие из рук приборы. Шерлок, ссутулившись, зло уставился в свою тарелку. — Я сделаю вид, что не слышала этого, — в голосе матери не проскользнуло ни единой эмоции. — Я слышала про одного хирурга из Мехико, он занимается экспериментальным лечением, творит настоящие чудеса. — Я не буду делать никаких операций, — подняв взгляд, громко повторил он. Мать, побледнев, поджала губы, Майкрофт, наоборот, покраснел. — Мой сын, — медленно выговорила она, — не удовольствуется участью урода. — Я никогда не был тебе сыном, — бросил Шерлок, — и мне нравится быть уродом. Через пять минут он вышел из дома, не взяв ничего, кроме одежды. Естественно, Шерлока уже приняли в несколько университетов, полученные им баллы сами по себе гарантировали поступление. Правда, после некоторых… перемен в его финансовом положении все стало несколько сложнее. К счастью, проявленный к нему в Кембридже интерес даже после того, как он лишился поддержки Холмсов, оставался достаточно сильным. После беседы с весьма симпатичным финансовым консультантом он получил приличную стипендию на обучение в Колледже Сидней Сассекс. Каким-то образом Шерлок пережил лето, жертвуя чувством собственного достоинства в пользу бережливости, и встретил осень изрядно похудевшим и обносившимся, но готовым к новой жизни. К своему ужасу он быстро обнаружил, что в колледже высокие умственные способности вовсе не являются таким великолепным средством отпугнуть окружающих, как в начальной и средней школе. Впрочем, у него был слишком большой опыт в том, как держать других на расстоянии, а от искушения ответить на попытки завязать дружбу удерживали воспоминания о Себастиане. Их более чем хватало, чтобы развеять зарождавшиеся сомнения. Шерлок изучал химию, биологию, социологию, с полной самоотдачей работая над идеей, которую когда-то считал лишь фантазией, но теперь твердо решил воплотить в жизнь. Шли годы, и он вытравил из себя мечты о дружбе или любви, заменив их фактами и логическими заключениями. Он твердил себе, что предпочитает одиночество до тех пор, пока и сам, наконец, не поверил, тем более что это оказалось не так уж и сложно. Обычные люди были невероятно унылыми, глупыми и скучными. И все же всякий раз, когда он торопливо шел по коридорам, а за спиной слышалось «урод», сердце болезненно сжималось. Прошло десять лет. Майкрофт стал Британским правительством и пытался быть ему братом. Шерлок недвусмысленно дал понять, что не желает иметь с ним дела, но тот все равно следил за ним, и он убедил себя, что в глубине души вовсе этому не рад. Он нашел себе дело, создал себе имя и даже консультировал Скотланд-Ярд. Но в квартире, которую он называл домом, было две спальни. Только переехав, Шерлок решил, что превратит вторую комнату в лабораторию, но вытаскивать кровать было слишком сложно, и он так этого и не сделал. Пустующая спальня не выходила из головы, но… это было невозможно. Появление соседа означало бы общую жизнь, невозможность расправить крылья, устроившись на диване; снова пришлось бы соблюдать осторожность, снова прятать их или неизбежно увидеть презрительную усмешку на чужом лице, едва лишь раскроется суть его уродства. Но он был одинок, так одинок, а пустая комната казалась незаживающей раной. Когда к нему подселился приятель Стемфорда, военный врач, Шерлок не позволил себе надеяться. Да, Джон Уотсон милый, вежливый, но он не друг. У уродов не бывает друзей. Чтобы убедить себя в этом, он взял Джона на очередное место преступления. Он показал ему, на что способен — что умеет видеть в людях — но Джон не назвал его уродом, не уставился в отвращении. Не сделал ничего такого. Нет, он сказал, что Шерлок потрясающий. Изумительный, невероятный, фантастический. И все же Шерлок не позволил себе надеяться. Умным может быть любой. Кто угодно. Он просто не знает. Если бы он только знал… Шли месяцы. Шерлок практически не снимал громоздкой одежды и нещадно стягивал крылья, чтобы уместить их под халатом. Джон бросал на него странные взгляды, но молчал. Как-то раз он вернулся, вымотанный сложным расследованием. В последнее время крылья все время ломило, а плечи невозможно было расправить от боли. Джона дома не было, и вернуться он должен нескоро, у него свидание, нет никакого риска… Сбросив одежду и оставив ее валяться прямо на полу, он разорвал повязки. Смятые крылья затрепетали, а затем свободно вытянулись во все свои двенадцать футов. Ему было двадцать два, когда они наконец-то перестали расти, но так и остались изысканного жемчужно-серого цвета. Порой это раздражало. Шерлок чувствовал, что от недостатка внимания им следовало сделаться грязно-серыми и потускнеть, а внутренний романтик считал, что это было бы закономерно, но они, растрепанные и неухоженные, упорно оставались красивыми. Неподвижно замерев, Шерлок глубоко дышал. Казалось, он выпрямился впервые за долгие годы. За спиной, закрываясь, хлопнула дверь. Шерлок застыл. Когда позади так и не раздалось ни звука, не последовало никакой реакции, он медленно обернулся. Джон стоял, раскрыв рот, а в его руке болталась позабытая хозяйственная сумка. — Я думал, у тебя сегодня свидание, — пробормотал Шерлок. — Мы поссорились, — просто ответил Джон, — и я его отменил. Уронив сумку, он неуверенно шагнул вперед. Шерлок напрягся. — У тебя… у тебя крылья, Шерлок. В обычных обстоятельствах Шерлок закатил бы глаза от склонности Джона констатировать очевидное, но сейчас сумел лишь кивнуть, ожидая сокрушительного удара. — Они невероятные, — выдохнул Джон. Шерлок моргнул. Джон сделал еще один шаг, протянул руку и замер. — Можно… можно потрогать? Шерлок медленно кивнул, и Джон, подойдя еще ближе, зарылся пальцами в смятые серые перья. — Какая красота, — прошептал он, разглаживая их. – Почему ты их прячешь? — А разве я могу иначе? — с горечью спросил Шерлок. — Я же урод. Джон нахмурился. — Мне не нравится, когда ты так о себе говоришь. — Так все говорят, — закрыв глаза, Шерлок подался навстречу прикосновению. — Ну я-то не все, — тихо заметил Джон, и Шерлок рассмеялся — искренне рассмеялся. — Давно они у тебя? И внезапно Шерлок рассказал ему все: рождение, стыд матери, операции, учеба в школе, даже Себастиан. Но на этом он не остановился. Слова лились бессвязным потоком: одиночество, страх, ненависть к себе. Джон подвел его к дивану и слушал, что-то утешительно приговаривая, расправляя каждое перышко и укладывая его на место, пока крылья не сделались гладкими и блестящими. — Ты бы мне рассказал? — спросил Джон, когда поток слов — и слез, ненавязчиво вытертых рукавом свитера Джона — иссяк. — Вряд ли, — шмыгнул носом Шерлок. — Неудивительно, — кивнул Джон и осторожным движением убрал со лба Шерлока упавшие на него завитки. — Бабушка рассказывала мне, — минуту спустя неуверенно заговорил он, — об ангелах. Она говорила, что они наблюдают за нами, что они среди нас. Все время, — он ненадолго замолчал, словно борясь с самим собой, а затем продолжил. — Если честно, я всегда представлял их немножко похожими на тебя. — Правда? — нерешительно улыбнулся Шерлок. — Ох, да заткнись ты, — уши Джона порозовели. — Именно. Высокие, худые, окутанные атмосферой тайны. Прямо как ты. И… и еще скулы. Знаю, я был всего лишь ребенком. — Я не ангел, Джон, — пробормотал Шерлок, и по его щеке скатилась запоздавшая слезинка. — Но и не урод, — вытерев ее, твердо возразил Джон. — Ты выводишь из себя, но ты великолепен, прекрасен, и я дам в челюсть первому, кто посмеет сказать так о тебе. — Но это правда, — едва различимо прошептал Шерлок. В подбородок мягко ткнулся кулак, и, когда Шерлок открыл глаза, то увидел на лице Джона улыбку. — Я предупреждал, — произнес тот, поднеся кулак к самому его носу. А потом Джон подался вперед и поцеловал его, и Шерлок не отстранился. В окно ворвался легкий ветерок, зашевелил перья на крыльях, и на мгновение он готов был поклясться, что летит.