Fatum

I

В Заковии — спертый воздух. Особенно здесь, под слоем камня и земли. Ванда ступает тихо, аккуратно, перехватывает тонкими пальцами сползающую с плеча ткань легкой накидки. Алая материя, мягкая, кровавая, как ее губы, измазанные в вишневом соку, натертые бесстыдной помадой, а ногти у нее черные-черные, словно далекий хаос. Волна волос давит на грудь, а девушка все движется. Осторожно, едва уловимо. Рот ее искривляет лукавая улыбка, едва заметная. Ванда вращает головой, Ванда прислушивается, пытается уловить любое дуновение ветра, но темные коридоры подземелий встречают ее лишь разинутыми ртами тьмы да хрустом случайной каменной крошки под ногами. Эти коридоры хорошо ей знакомы. Особенно самые нижние. Именно там барон Вольфганг фон Штрукер впервые заставил ее кричать, именно там она впервые увидела, на что способна, именно там брат промелькнул мимо нее смазанной тенью, едва различимым размытым пятном. Ванда помнит. Но этот камень, и эти длинные туннели, где было загублено столь много душ, не пугают ее. Сейчас там, где когда-то была лаборатория «Гидры», расположен штаб Альтрона, его мастерская, его вотчина, где машины клепают машины, где визг и скрежет, и паленая сталь. Ванде не страшно. Ванда верит Альтрону, этому высшему существу. Над человеком, над планетой, над всем миром и, конечно, над ней. Максимофф хочет мести. И Альтрон — всего лишь способ. Что-то мелькает за спиной девушки. Легкая рябь воздуха заставляет ее волосы взлететь вверх, словно от тока электричества. Ванда разворачивается быстро. Так быстро, что ее черная юбка облепляет ноги, вырисовывая под тканью округлые бедра, мягкие и женственные. Ванда улыбается. Пьетро. Это он. Когда они были детьми, то очень любили играть в салки. Конечно, эта игра не для двоих. Но ни Пьетро, ни Ванда не хотели пускать в свой мир кого-то еще, каких-то чужих, незнакомых детей с их манерами наступать на ноги, громко кричать, дергать девчонок за косы и тыкать пальцем в самое лицо. Пьетро тогда злился особенно сильно. Он не любил, когда кто-то подходил к его сестре, вызывал на ее лице эмоции раздражения или страха. Он всегда загораживал ее собой, возвышался высокой, еще совершенно мальчишеской фигурой над незваным чужаком. Маленькая Ванда всегда крепко сжимала его ладонь и улыбалась куда-то ему в затылок. У них были свои игры на двоих. И салки в том числе. Ванда всегда со смехом убегала от него и всегда была поймана. Даже до того, как способности проявились, даже до того, как ноги брата налились нечеловеческой силой, как в груди забилось юношеское сердце, громко и зычно, грозя прорвать клеть из костей. Руки у Пьетро всегда были теплыми, а дыхание над самым ее ухом шумное. Ванда смеялась. Ей нравилось, когда ее ловил брат. Максимофф любила салки. Любит их и сейчас. Пьетро продолжает с ней играть. Когда с ее шеи исчезает кулон с ярко-красным, будто светящимся в темноте камнем, Ванда лишь запрокидывает голову. Ее братец ведет себя нагло и беспардонно, раззадоривает ее. Ей хочется его поймать, но это почти что невозможно. Пьетро — пуля. У нее всегда дух захватывает, когда он берет ее на руки и несется на этой невозможной скорости. Ванде страшно. Она закрывает глаза, лицом зарывается в мужское плечо и лишь слышит легкий смешок. Она крепко обхватывает брата за шею. Ему она верит. Он не уронит, донесет, бережно поставит на землю да потом еще растрепанные пряди темных волос уберет с ее лица, налипшие на самые ресницы. И тогда она вновь улыбнется. Как в детстве. Годы идут. Детство давно ушло. А его манера носить ее на руках осталась, манера играть с ней, эта цельность и глубинное единение. И его глаза. Иногда Ванда смотрит в них, и где-то глубоко рождается порок. Тогда она спешно, будто испуганно отдергивает руку. Пьетро — ей брат. А он пальцы их лишь сильнее сплетает. Будто чувствует. И тогда Ванда сдается. Ей нигде и ни с кем не бывает так хорошо, как с Пьетро. Когда он обнимает ее, гладит по голове своей широкой ладонью, улыбается и что-то говорит. Порок расцветает в ее душе пышным цветом. И Максимофф лишь сильнее жмурится. Это уйдет. Так, морок, наваждение. Ванда прикасается к своей шее. Без кулона на цепочке ей словно пусто. Вот же засранец. Старше ее всего на двенадцать минут. И выделывается, так выделывается, что хоть глаза закатывай. Девушка оглядывается. Тишина. Коридор глядит на нее огромной зияющей пастью, показывает зубья ступеней. Ванда отчего-то ежится. Ей же не страшно. Так зачем? Максимофф делает шаг, еще один, огибает угол, вжимает голову в шею и обхватывает себя руками. Коридоры вдруг наполняются демонами да призраками. Ведьма не видит их, но чувствует. Ванда продолжает идти и вращать головой, но брата нет, будто исчез. Они разминулись в своей незатейливой игре-проказе. Ванда хмыкает. Кулон бы он ей вернул. С ним ей покойнее, роднее, туда, к сердцу. — Брата ищешь, девочка? Ванда Максимофф замирает, набирает грудь, полную воздуха, и застывает напряженным изваянием плоти, костей, мяса и сосудов. Она все еще никак не привыкнет. Ни к этому холодному, бесстрастному голосу, лишенному обыденных человеческих эмоций — его ест лишь ярость и величие, гольное тщеславие и сметающее все на своем пути желание власти. Ни к грузному телу, спаянному из самого прочного сплава, ни к этим совершенным движениям рук и ног. Но самое страшное — глаза. Два тлеющих угля мрачной души мученика, падшего ангела, двуликого Януса с задатками бога, но помыслами грешника. Гениальное творение Тони Старка, его детище, взращенное одним из самых одаренных людей своего времени. Ванда чуть приподнимает подбородок, Ванда медленно поворачивается. Альтрон глядит на нее едва насмешливо. — Заходи, — ведет он металлической головой и приглашает девушку в огромную залу. Ванда бросает взгляд по сторонам, вскидывает настороженные глаза на того, кто величает себя пророком и мессией, и поддается. Большая зала, находящаяся прямо под монастырем, мало чем отличается от всех тех коридоров, по которым девушка уже ходила. Только потолки тут такие высокие, взмывают в самую высь. — Забавно, правда? — раздается голос Альтрона. — Люди так стремятся к небесам, хотя совсем не умеют летать. Очередная глупость человечества, лишенная логики. Вы несовершенны, — произносит он и разворачивается к Ванде. Девушка знает, что взгляд у нее опасный, что магия клокочет на кончиках ее пальцев, вьется багряными сгустками, овивает ее ладони, словно ласковый бархат. И глаза искрят. Ярко так, броско. Она вся подбирается. Дочь хаоса, неправильная девочка для идеального мира. Альтрон чуть склоняет голову, рассматривает Ванду, и что-то похожее на улыбку разукрашивает его стальное лицо. Лишь глаза-угли вспыхивают. Максимофф переступает с ноги на ногу — ей не по себе. — Ты боишься меня, — изрекает Альтрон. — Я была бы глупой, если бы этого не делала, — парирует Ванда. — Ты ведь ненавидишь людей. Альтрон усмехается. И в усмешке его девушке видится удалая ухмылка Тони Старка. Свет и тень. Один лик и второй. Альтрон делает шаг, потом еще один. Металл хрустит и скрипит, упивается своей нечеловеческой силой. Ванда лишь вздрагивает, почти шатается. Железная рука тянется к ней: сложенные пальцы и нечеловеческий холод. Запах машинного масла ударяет в самые ноздри. И Ванда вдруг осознает, что никогда не оставалась с Альтроном одна, в одиночестве. Брат всегда был рядом, и его рука была в ее руке, и осторожные прикосновения, ласковые, надежные. Без Пьетро у нее подкашиваются ноги. Она, конечно, ведьма. Но магия ее — ничто перед этим существом, ничто ее сила, есть лишь ее слабость и спертое, волнительное дыхание. Ванда понимает, что у нее потеют ладони, и она спешно облизывает губы. — Люди уродливы, — тянет Альтрон, и его густой, глубокий голос проникает в сознание, заставляет шире распахнуть глаза, — отвратительны. Ваши помыслы губительны для всего живого. Вы создаете и разрушаете цивилизации. Вы — раковая опухоль планеты, которую необходимо выдрать с корнем, лишить источника живительной силы, перерезать пуповину. — У него пальцы ледяные. Ванде жжет щеку. И девушка чуть голову отворачивает. — Но иногда попадаются удивительные экземпляры. Бешеные, дикие, неуправляемые, с клокочущей силой внутри. Ты — одно из самых поразительных человеческих творений. Хрупкая, непрочная, стоит мне надавить на твою шею, и она треснет, — и пальцы его там, стальным кольцом схватывают горло, Ванда лишь широко рот раскрывает. — Но глаза горят. Максимофф едва дышит. Ее пьянит и дурманит шелест железа, этот вкрадчивый, тихий, но такой властный голос. Ее мутит и ведет, словно здесь Альтрон — чародей да пастырь, а она всего лишь неумелый подмастерье. Ванда готова пасть на колени. От страха, сковавшего нутро, от ужаса, охватившего все ее существо. Это необъяснимо. Это непонятно. Альтрон просто шепчет, ведает о своих помыслах, а ей дышать трудно. Ведьма чувствует, ведьма понимает. Край это, крах. — Королю нужна королева, царю нужна царица, а богу нужна богиня, — продолжает Альтрон, и его стальные, искусно сплавленные из самого лучшего металла — вибраниума — пальцы касаются ее острого подбородка, и туда, ниже. — Если бы я предложил, Ванда? — он — шаг вперед, она — шаг назад, — если бы я только предложил тебе совершенную форму жизни, ты бы согласилась? Заменить эту плоть, — и он ведет по ее шее до самого выреза кофты, туда, где выглядывает мякоть ее округлой груди, — на нестареющий металл, создать тебе универсальное тело, ты бы согласилась, Ванда? Он произносит ее имя тихо и едва свистяще. У Максимофф — тремор в груди. Она сглатывает скопившуюся во рту слюну, ведет плечом, хочет отшатнуться, а Альтрон глядит на нее своими карминовыми глазами, в самую душу. Ванде страшно. Впервые она осознает это во всю силу, впервые страх становится осязаем и плотен. В камерах барона Вольфганга фон Штрукера не было так страшно. Немец был всего лишь человеком. А перед ней — создание, мнящее себя творцом и вседержителем мира и самих небес. Ванда дышит часто. Прикосновения Альтрона рассекают ей кожу. Фантом. Призрак. Но вдруг все превращается в размытое пятно. И высокие стены, и стальное лицо, и горящие глаза, даже само сознание. Брат. Ванда вцепляется в Пьетро руками, стискивает пальцами его кофту. Ей в ладонь падает ее медальон. — Прости, — произносит мужчина одними губами, когда она сжимает красный камень с цепочкой. — Я заигрался, —, а потом к Альтрону разворачивается. Ванда сжимает плечо Пьетро, крепко так, почти до боли стискивает своими пальцами, стоя там, за его спиной, пытаясь восстановить дыхание да унять нервную дрожь. Она напугана, как не была напугана давно. Лбом упирается в мужскую спину, жмурится, пока темные круги не искрят перед глазами. И дышит, дышит, дышит. — Ты напугал ее, — Пьетро смотрит прямо, цедит сквозь зубы металлические слова, не сводит гневных глаз с полубога-полумонстра в обличии робота. — Ох, — театрально тянет Альтрон, — полно, дети. Я не хотел. Девочка пугливая, — и улыбается. Почти по-человечески. Так скользко, так вязко. Пьетро аж плечами передергивает, и ладонь Ванды стискивает его руку лишь сильнее. Максимофф голову чуть к сестре поворачивает, глазами ее глаза ловит. — Оставляю вас. Развлекайтесь. Альтрон насмехается. Альтрон понимает кое-что. Все то, что копится в душе Ванды. Тайные пороки и желания. Все то, что сокрыто в каждом прикосновении Пьетро к сестре. Дети не осознают сами. А он, искусственный интеллект, понимает. И берет такая ярость. Люди глупы, сварливы, несовершенны, мелочны, занимаются попустительством и расточительством. Альтрон уверен, Альтрон знает — он поможет этому миру переродиться, дойти до своего закономерного финала, тотального финиша. А Ванда головой ведет, когда ладони брата ложатся на ее щеки, когда мужские пальцы гладят ее лицо, лоб. У нее дрожит нижняя губа. И он склоняется, целует ее в висок. Крепко так, надежно, верно. Девушка перехватывает его руки, теплые ладони, сжимает их, поднимает голову, смотрит в глаза брата, большие, выразительные, густо-серые. — Не оставляй меня больше одну. Не здесь. Не с ним. — Не оставлю.

II

Пьетро задирает голову, смотрит на солнце, щурится даже сквозь темные очки. Он сидит за одним из столиков в летнем кафе, развалившись на стуле: эти его вальяжно раскинутые руки, широко расставленные ноги, ухмылка по губам, добрая, удалая, молодецкая. Порыв воздуха ерошит пепельные волосы. Максимофф лишь поправляет очки на переносице да рассматривает людей. Две девушки за соседним столиком поглядывают на него, стреляют глазами и улыбаются. Он салютует им обаятельной улыбкой и взмахом руки, так, скорее, из вежливости, но совершенно точно не из желания. Потоки воздуха треплют его рубашку и ярко-голубые джинсы. Ванда появляется на несколько минут позже назначенного времени. Черное платье, оттеняющее бледную кожу, привычный ярко-красный кулон на шее да волосы, собранные в высокий конский хвост. У нее глаза смеются, насмешничают, но смотрят так ласково. — Ведьма, — тянет Пьетро, когда она опускается на стул напротив. — Я тоже рада тебя видеть, братец. Девушка руку на стол кладет, вытягивает ладонью вверх. Пьетро смотрит на ее изящные, тонкие пальцы, обхваченные кольцами, на короткие черные ногти, на линии, бегущие по коже. Он накрывает ее ладонь своей через несколько секунд, когда две девицы снова нагло пялятся на него, сжимает руку сестры осторожно и аккуратно. У Ванды морщины от глаз расходятся, паутину на лице плетут — девушка улыбается. Пьетро стягивает очки, ласкает пальцами ее ладонь, подносит к своим губам и оставляет мягкий, теплый след. — Здравствуй, — с шепотом, с родным голосом. — Здравствуй, — отзывается она. Война окончена. И зло повержено. Они теперь — солдаты в мирное время. На заданиях, на вылазках, ищут мнимые следы, химеры, скучают в офисных креслах в душных кабинетах среди большого скопления людей. У Пьетро внутри все ходуном ходит от такой работы. Ник Фьюри часто дает ему задания, как можно меньше связанные с бумагами и прочей нудной документацией. Максимофф колесит по миру, дергает за ниточки для «Щ.И.Т.а», иногда он делает это вместе с Клинтом Бартоном, чаще — один. А еще Пьетро редко видит сестру. Ванда хорошеет, становится все краше и краше день ото дня. И ведьмы в ней так много. Это в движениях, в жестах, в наклоне головы, в каждом сказанном слове. Пьетро рассматривает Ванду. То, как она обхватывает губами соломинку, как тянет сок, как говорит, жестикулирует, как смеется и кидает на него лукавые взгляды из-под бровей. У Пьетро дергается кадык. У него прекрасная, слишком прекрасная сестра. Словно порок пускает корни в его душе. Пьетро вновь водружает очки на нос, прячет глаза. Родная сестра становится для него опасной. — Я хочу тебе кое-что сказать, — говорит Ванда, возит соломинкой по дну стакана, смотрит в сторону, и теплый летний ветер теребит ее волосы, заставляет лететь их по воздуху, топорщиться во все стороны. — Пьетро, — она голову к нему поворачивает, — я замуж выхожу. Мужчина молчит. Лишь челюсть крепко сжимает. — За кого? — За Виктора Шейда. Виктором Шейдом теперь зовут Вижена. Несмотря на приобретенное человеческое имя, на человека этот андроид все также не похож. Слишком умный, слишком рациональный, и сердце в груди не рвется, не бьет по костям так, что вот-вот выскочит. Пьетро злится. Дышит густо, вязко, тяжело. Он ярится, рвет и мечет. Ревнует. Это слово, возникающее в мозгу, звуки и буквы, складывающиеся в единую картину, на мгновение заставляет торопеть. Ванда — сестра. А он, кажется, в нее влюблен. Пьетро чертыхается сквозь зубы, натягивает на себя маску искренности и старается не подавиться пожеланиями счастья молодоженам. Ванда ведь губы в улыбке тянет. Искренне, широко, вон как глаза свои распахивает, сияет. Пьетро лишь качает головой. Вот он и настал, тот день, когда он станет вторым, за кем-то, после. Вот и нет теперь Пьетро и Ванды Максимофф, нет неделимых брата и сестры. Война ведь выиграна, зло повержено, а у Пьетро на душе собаки скулят, когти по металлу. Мужчину тянет запрокинуть голову и расхохотаться. Сестренка, ну зачем ты так? Зачем? А она платье себе выбирает, просматривает каталоги, указывает пальцем с ярко-алым ногтем на фотографии, смотрит через плечо на Марию Хилл и Наташу Романофф, хмурится, когда ей что-то не нравится, и по всему магазину разносится женский смех. Ванда действительно счастлива. А Пьетро такой мир не нужен. Его сестра счастлива без него. Как так? Как оно так? Он готов заорать. Эгоист. Такой непроходимый эгоист. Пьетро вновь сжимает челюсть. Будь счастлива, сестренка. День свадьбы приходит незаметно, подкрадывается страшным кошмаром, когда мир становится иллюзорным и ненастоящим. Пьетро хочет уйти на задание. Ник Фьюри клонит голову набок и не пускает. Это день Ванды Максимофф, и он — ее брат — обязан быть рядом. Пьетро знает. А в груди сжимается, по сосудам бьет. Утром мужчина завязывает галстук лишь с пятого раза, и волосы его так и остаются взъерошены, и костюм помят. Пьетро не хочет, но все равно идет. Ради нее. Счастья в ее глазах, улыбки на лице, звонких звуков изо рта. — Она хочет тебя видеть, — такими словами встречает его Виктор Шейд. Пьетро смотрит на Вижена. На лиловую кожу, на идеально вылепленные черты лица, на великолепно отточенные движения тела, на правильно размыкающиеся губы, на понимающие глаза. Пьетро скребет свой подбородок, заросший щетиной, пальцами. Вновь смотрит на Вижена. — Где она? — Там, — у андроида взмах руки нечеловеческий, слишком четко просчитанный, ни одного ненужного движения, резкого, порывистого, эмоционального. Робот. Пьетро губы кривит, делает шаг. — Я не обижу твою сестру, — чуть ли не поет Вижен за его спиной, гладко так звуки вытягивает. Максимофф передергивает. Слишком идеальный, слишком нечеловеческий. Но его сестра ведь счастлива. И нет ничего важнее. — Тебе не о чем беспокоиться, — добавляет Вижен. И Пьетро решает проявить благоразумность. — Если она выбрала тебя, — говорит он, чуть поворачиваясь, — то я просто должен это принять. Я всего лишь ее брат, а не ее мужчина. Он уходит с чувством, что сказал больше положенного. Но Вижен же робот, андроид, искусственный интеллект, имплантированный в искусственно созданное тело. Машине не доступно понять и прочувствовать эмоции человека, эти ревнивые нотки в братском голосе, эту тщательно закупориваемую ярость, этот эгоизм. Пьетро уверен. А Виктор Шейд смотрит в спину удаляющегося мужчины вполне человеческими глазами и многое понимает. Пьетро Максимофф всегда знал, что Ванда Максимофф красива чем-то особенным, неземным, нечеловеческим, ведьминским. Это не черты ее лица, не волосы, это что-то во всей ее фигуре. Даже в такой. Сидящей на краю кровати, свесившей руки, с поникшей головой. Сестре всегда был к лицу красный. А сейчас она объята им, будто пламенем. Пышная, кринолином, юбка, метры воздушной ткани, корсет на груди, обнаженные плечи и открытая шея, струящиеся густые антрацитовые волосы. И марево красного. Вся ткань, туфли, заколки в волосах, губы. Она похожа на воплощение порока. Невинности в ней так мало, один лишь первородный грех. И голову поднимает, тихо, осторожно. — Пьетро… — срывается с ее губ, вырывается из горла, из тела. Ванда кидается к нему всполохом ярко-алого, сжимает руками его шею, прижимается, как в далеком детстве, как во времена Альтрона, когда еще была его, когда только он должен был ее оберегать и защищать. Пьетро отчаянно хочется вернуть эти времена. — Что такое? — тихо говорит он. — Просто скажи. И она говорит. — Я боюсь, — головой качает, ладонь ко лбу прижимает, — я не уверена, — плечами жмет. — Если ты только пожелаешь, — с жаром, так горячо, так яро, — одно твое слово, и я выйду отсюда и все отменю. Вижен поймет. Ванда смотрит на Пьетро. Пьетро смотрит на нее в ответ. Его сестра еще никогда не была так красива. Принцесса хаоса со зрачками-агатами, с локонами угольными, с кожей фарфоровой, в платье кровавом. И глаза, распахнутые, ярко-подведенные. Его вторая половинка, часть души, часть тела. Его. Не Вижена. Ничья больше. Только его. Видение размыкает губы, видение шепчет, и мир Пьетро раскалывается на части. Хлоп и все. Сестру придется отпустить. Она хочет, она решила, а это так, зыбкое помутнение рассудка, боль в груди, сплошная патетика. Ванда идет по длинному красному ковру под руку с братом. Пьетро ведет ее по церкви медленно, плавно, степенно. Ванда улыбается, чуть смущенно, чуть кокетливо и так по-женски. Пьетро вкладывает ее руку в руку Вижена, отступает на шаг, уходит дальше, туда, в бок, туда, где теперь всегда будет его место. Сзади, где-то там. Пьетро сглатывает, кадык его дергается, но он смотрит на сестру. На ее лицо, закрытое фатой, на пальцы, сжимающие букет роз. О! Как банально! Розы! Есть лишь один цветок, достойный Ванды. И зовется он именем сестры. Пьетро видел его как-то в детстве. И речи священника, и взволнованный шепот гостей, и клятвы, и рука в руке. Чужая, не его. Пьетро Максимофф никогда не курил, но сейчас ему отчаянно хочется сунуть фильтр сигареты себе в рот. Может, тогда отпустит. Говорят, никотин вытравляет боль и нервы. Но в мир приходят странные звуки. Сестра мнется, сестра что-то шепчет перед алтарем, сестра сомневается. Пьетро глядит на нее, не отрываясь. А сестра бежит. Разворачивается и бежит по проходу, вон из церкви, туда, к солнцу, к воздуху, к небу. Пьетро бросается за ней моментом, сам не осознавая, что мелькает лишь смазанным пятном мимо гостей. Вижен остается один. Стоит у алтаря, смотрит вслед Ванде, этой Алой ведьме, несколько странным, растерянным взглядом. И глаза его чуть сужаются. Это не злость, не ярость и даже не обида. Может, доля боли. Но самое главное — это знание. Ванда никогда не выберет его. Ванда давно выбрала другого. — Ванда! — Пьетро кричит, равняется с ней, обхватывает ладонями ее обнаженные плечи, когда она чуть склоняется, дышит так часто, так глубоко. — Я не могу, — качает она головой. — Не могу и все, — у нее глаза слезятся, и девушка моргает часто. — Это бесчестно по отношению к нему, к Вижену. Просто отвратительно. Но я не могу. Пьетро обнимает Ванду, прижимает к себе крепко, гладит ладонью по голове, когда она утыкается лицом в его грудь. Мужчина знает, что на его белой рубашке останутся разводы от потекшей туши, но это — такая мелочь, сущая ерунда. Ванда жмется к нему, будто ребенок. Хрупкая, тонкая и вновь его. Только его. Пьетро улыбается, Пьетро задирает голову к небу, Пьетро ликует.

III

Все имеет конец. Кроме войны. Войны никогда не заканчиваются. На смену одной приходит другая. Права была агент Романофф. Замкнутый круг. Ванда Максимофф знает это не понаслышке. Война забрала у нее слишком многое. Эта, новая, после Альтрона, после ее так и несостоявшейся свадьбы, в будущем, которое в грезах было безоблачным. Но вместо облаков — тучи. Они, как кляксы, пачкают небо, покрывают все чернотой. Война пришла нежданно-негаданно, Ванда даже понять не успела. Все началось с потасовки в одном из бедных районов Нью-Йорка, а потом постепенно стало набирать силу, и вот-вот достигнет своего апогея, полного апофеоза. Гонения на мутантов. Страшное словосочетание, дикое, паническое. А потом пришел геноцид. Правительство уничтожало всех, имеющих мутировавшие гены, с какой-то немецкой педантичностью. Ловили, отвозили в лагеря строго режима, говорят, кремировали там живых людей, говорят, сдирали кожу, говорят, пытали. Ванда лишь втягивает воздух носом. В правительстве есть кто-то, кому все это выгодно. И «Щ.И.Т» так беспомощен. Забавно, под понятие «мутанты» попали и Стив Роджерс, и Брюс Бэннер. Не только она и брат. Ванда хмурится, кусает губы, жует язык и давит тяжкий вздох. Она не видела Пьетро долгих три года. Он просто пропал, исчез, испарился. Наверное, залег на дно, как и она. Наверное, ищет ее, да найти не может. Наверное, он жив. Девушке хочется в это верить. Она не позволяет себе думать иначе. Она бы почувствовала, ощутила, если бы его не было на этом свете. Максимофф уверена. Без брата ей страшно, пусто, тошно, одиноко. Но девушка научилась жить одна. Так далеко от родных земель, от знакомых улиц, от сердца страны, далеко от всего, что она знала. Туда, на самый Север, на Аляску, в деревянном домишке, стоящим у подножия горы Мак-Кинли, что является самой высокой точкой Кордильер в Северной Америке. Ветра здесь задувают стылые, и приходится носить теплую куртку, кутать руки в варежки, которые явно остались еще со времен Царской России, накидывать на голову капюшон. Магией Ванда пользоваться боится. Еще поймают, еще прознают, и тогда все — Пьетро она больше никогда не увидит. Поэтому Максимофф учится стрелять из ружья. Сначала получается плохо. Пальцы дрожат, перезарядка не выходит, мимо цели мажет, да и оружие тяжелое — у нее устают руки. Но Ванда справляется. В ее доме мало вещей. Так, по мелочам, для жизни. Кровать, стол, стул, шкаф, холодильник, камин даже имеется. Дрова Ванда не рубит, таскает из леса хворост и сжигает его в особенно холодные ночи. Ванда Максимофф живет на Аляске уже два с половиной года. Видит она людей редко. Так, забредет лесник или какие-то незадачливые туристы. Мутантов или людей из «Щ.И.Т.а» девушка не видела давно, с того самого момента, как бежала из Нью-Йорка, ведомая страхом. Они потерялись тогда с Пьетро, в том огромном, переполненном людьми городе, среди хаоса разрушений, этой невообразимой травли. Правительство чего-то боится. И Ванде хотелось бы знать, чего именно. Мутанты — угроза обществу. Вот каков их слоган. А скрытый смысл ищите сами. На небо набегают хмурые тучи. Максимофф кутается в теплую куртку, прочищает ружье на крыльце дома. Скоро пойдет дождь, и сырость будет стоять еще та. Но Ванда привыкла. Девушка моргает, когда пороховая пыль случайно попадает ей на глаза. Стоит быть аккуратнее. Ванда кладет ружье на деревянные доски, когда замечает движение где-то с правой стороны дома — кусты колышутся. Пальцы девушки обхватывают ствол оружия быстро. Она еще помнит, что в первые месяцы жизни здесь, на Аляске, у нее были порывы пользоваться магией, когда она ощущала опасность. Это ведь так естественно для нее, так просто, как дышать. Но нельзя. Ванда приучила себя надеяться на ружье, а не на свои силы ведьмы, творящей магию хаоса. Она, конечно, скучает по клокочущей энергии в руках, по всполохам алого цвета, по жжению ладоней и пальцев. Но если Ванда хочет жить, то нельзя. Только ружье. А кусты шевелятся в другом месте, быстро так, часто-часто, и снова всполох воздуха, и снова, то тут, то там. У Максимофф сердце бьется быстро-быстро, она ружье на невидимого противника наставляет, когда фигура вырастает перед ее крыльцом в мгновение ока. Незнакомец появляется так знакомо. У Ванды спирает горло. Глупости. Мужчина. Девушка понимает это быстро. Высокий, атлетически сложенный, с мощным разворотом плеч и капюшон на голове. Движения у него скорые и такие ловкие. Ванда смотрит. Незнакомец отбрасывает капюшон. Ванда закусывает губу и смотрит, смотрит, смотрит. И ведь почти не изменился. Те же пепельные волосы, те же смеющиеся глаза, и эта бешеная, идущая от самого сердца жажда жизни, ядреная мощь. Ванда чувствует, Ванда почти щупает. — Пьетро, — шепчет она, и глаза влажнеют. — Ванда, — улыбается он. Она ощущает дыхание ветра на своем лице. На мгновение глаза закрывает, чувствуя, как знакомые, родные ладони брата сжимают ее щеки, как он горячими губами с силой прижимается к ее виску. У Максимофф руки дрожат. Господи, живой! Живой! Спасибо. Она всхлипывает, вздрагивает всем телом, не может унять глупые женские эмоции. Груз неизвестности и ожидания летит с ее плеч. Пьетро здесь. Пьетро с ней. Пьетро ее не оставит. У брата рассечена щека. Глубоко. И зарос он сильно. Ванда смеется, говорит, что его надо постричь. Мужчина лишь отмахивается. Она аккуратно обрабатывает рану на правой стороне лица. Пьетро смотрит на нее внимательно, глядит на сосредоточенную складку меж бровей, завязанные в тугой пучок волосы, на всю ее застиранную одежду и на что-то такое дрожащее, стылое во всей фигуре. Ванда все еще не может поверить, что он рядом. Пьетро понимает. Он стягивает кофту через голову. Ванда не проявляет эмоций, лишь смотрит на рану на боку. Все еще кровоточит, опасная, вот-вот и начнет гнить. — Оказывается, пробираться через канадско-американскую границу сложно. Ванда же молчит. Наверное, ей хочется его ударить, выместить на нем всю тревогу, изъеденные временем ожидания нервы. Внутри нее — комок эмоций и чувств, вязких, сплетенных так тесно, что рванет. Она лишь сжимает губы, убирает пинцетом омертвевшую кожу, тянет воздух через нос и приклеивает к ране большой пластырь. Стоило бы обмотать марлей или бинтом, но Пьетро не дает, вновь отмахивается. Ванда все смотрит на него. А ведь он старше стал. Чуть-чуть. Морщины вокруг глаз прибавились, а щетина колется так сильно — она даже руку одергивает. — Поговори со мной. Но девушка молчит. Злиться на него так глупо, просто безумно. Стоит радоваться, стоит плакать у него на груди, стоит облегченно вздыхать. Но у Ванды Максимофф всегда был тяжелый характер. Она не любит людей, боится их. Задатки социопатии, какая-то патология. — Ванда, поговори со мной. Он хватает ее за руки, сжимает ее ладони, как делал всегда. А она вдруг бьется и вырывается, истерично так, хаотично, беспорядочно. Мелькают ее пальцы, ногти, острые кости локтей и плеч. Пьетро держит ее в коконе своих рук, плотно и тесно. Она замирает на его коленях. Грудь вздымается и опадает, глаза горят. Пьетро почему-то улыбается. Ведьма. Самая настоящая. Он руку протягивает, по ее щеке проводит. Ванда смотрит на него. Мужчина запускает пальцы в ее волосы, стягивает резинку с черных локонов, и те рассыпаются по плечам сестры, падают обсидиановым ореолом, красивым и неземным. Красный камень в яремной впадине горит, а Пьетро костяшки по ее шее и лицу ведет, ласкает, впитывает близость, такую долгожданную, такую желанную. Он прижимается своим ртом к ее губам. Ванда лишь всхлипывает. Он ощущает дрожь ее рук в своих руках, запястий в его зажатых пальцах. Пьетро отпускает ее ладони, и они тут же ложатся на его плечи. Ванда чуть тянется наверх, наседает на него, и ему приходится обхватить ее обеими руками. У сестры — влажный рот. Вкус соленый. Наверное, все-таки слезы. Ее волосы лезут в лицо, мешают целоваться. Пьетро едва улыбается, чуть прикусывает ее губы, посасывает мякоть женского рта. Ванда снова всхлипывает, давит своим телом на его. И тогда мужчина ощущает всю ее теплоту и мягкость, этот пьянящий домашний запах. Просто одуреть. Пьетро не думает, Пьетро валит девушку на кровать. И она лежит, раскинутая в ореоле своей мрачной, первозданной красоты. Пьетро стаскивает ее кофту. Волосы электризуются, восстают щупальцами ввысь. Ванда тихо смеется, пытается избавиться от тонких прядей во рту и на глазах. Пьетро смотрит на ее белую, словно мрамор, кожу. На волнительные очертания груди под майкой, на напрягшиеся кнопки сосков, на вздрагивающий живот. Ванда находит его глаза своими. В них — решимость. Брат и сестра? К черту. Больше. Много больше. Мужчина припадает ртом к ее животу, обводит языком пупок, совершает круговые движения, сжимает ладонями женские ягодицы. Ванда лишь запрокидывает голову, сминает под собой одеяло, ощущая, как кожа покрывается мурашками. И холод, и страсть, и желание. Пьетро задирает ее майку, ведет по телу горячей ладонью. И все выше, выше и выше. Он накрывает ее грудь своим жарким ртом сквозь тонкую ткань. Ванда всхлипывает, закусывает костяшки руки. Он пальцами сжимает ее грудь, полностью забирает в ладонь, прикусывает сосок вместе с тканью. Сестра прогибается в пояснице, прижимается к нему промежностью, к твердому мужскому бедру, ногой задевая член. И Пьетро лишь сцепляет зубы. Вашу ж мать. Он глубоко вдыхает воздух. Не сорваться бы. Не сойти с ума. И наваливается на нее всем телом. У Ванды майка сбилась практически до шеи, глаза чумные, ноги широко разведенные. Мешает только ткань. Чертова ткань их плотных штанов. Ванда запускает пальцы в волосы Пьетро, тянет его голову к себе, и тогда их губы снова сталкиваются. Он жалит ей рот, кусает, почти насилует. Это нужда, острая необходимость. Она всхлипывает, двигает бедрами, и у брата вздрагивает грудь. — Что ты делаешь? Что ты делаешь? — шепчет он, туда, в самую ее шею, бормочет, теплыми губами прикасается, щетиной кожу царапает. А у нее рот горит. Ванда сдергивает с себя майку. Соски бесстыдно торчат. Пьетро смотрит на ее лицо. Раскрасневшееся, опухшее от слез и эмоций, пальцем по ее нижней губе проводит. Вот оно, то самое. Только так. Цельно. Едино. Правильно. Ванда обхватывает Пьетро руками, ладони ее застывают на его спине, теплые, ласковые. Пьетро почти смеется, и ее соски вжимаются в его обнаженную грудь, во все эти твердые мышцы. Маленькая, хрупкая, но без сомнения такая смелая. Среди войны, против общества, рядом с ним. Он руку проталкивает в ее штаны, туда, где так тепло и уже влажно. Ванда тонко вскрикивает, выдыхает что-то нечленораздельное. Его палец давит на тугую глубину, на вход в ее тело, небольшой, узкий. Ее руки, фаланги хаотично сжимают его волосы, давят на шею. Она вздрагивает и всхлипывает, стоит ему лишь поместить палец внутрь нее, осторожно, аккуратно, задвигать им, вызвать зуд, заставить сестру кричать и биться, ощутить, как твердеет член, сцепить зубы и не сорваться, не сорваться. — Пожалуйста… — выдыхает она в самый его рот, почти соприкасаясь губами с его губами. И эта нежная, крышесносящая мякоть, — пожалуйста… — почти плачет, стонет, дрожит. У Пьетро весь палец в ее соку. Он облизывает его перед ее ошалевшими глазами. Тщательно так, с особым рвением. А потом Ванда ощущает лишь гольный воздух, холодный порыв, поток. А Пьетро уже вновь лежит на ней. Они обнаженные, распаленные. Она ерзает под ним. Он смотрит в ее глаза, приподнимается, обхватывает член рукой и направляет. Плоть утыкается в плоть. Пьетро смотрит на Ванду, ждет знака. А у нее губы размыкаются, рот чуть приоткрывается, и движение подбородком вниз, маленькое такое, еле заметное. Пьетро выдыхает, погружается в ее тело до самого основания, замирает над ней с дрожащими руками, с вздутыми венами и жилами. Край. Острая грань. Оголенное желание. Его сестра не девочка. И он догадывался об этом. Внутри ворочается противное чувство. Он должен быть первым и единственным всегда, во всем и даже в этом. Закон. Верность. Истина. Ванда снова обнимает его руками, шевелит бедрами, вызывая ярые порывы. Пьетро лишь сжимает зубы, упирается лбом в ее лоб и скользит назад. Медленно, вязко, так, что девушка раскрывает рот, дышит часто, глубоко. Ладони находят ладони, пальцы сжимают пальцы. Пьетро движется вперед, а потом снова назад, вперед и назад. Поступательно, растягивая каждый момент, смакуя каждое движение. Они оба покрываются испариной быстро, путают собственные руки и волосы, сталкиваются губами раз за разом, до стука зубов, до языков в самой глотке. Ванда стонет тихо, больше всхлипывает и мечется под ним. Особенно, когда он стискивает ее бедро рукой, оставляет след своих пальцев. Она маленькая, хрупкая, тугая и очень узкая. Пьетро дуреет от каждого толчка вглубь ее тела, от хрипящих вздохов из ее горла, от сжимающих его бедер, от острых пяток на его пояснице. Ванда кричит под ним и бьется, изгибает шею сильно, запрокидывая голову так далеко. Он впивается в ее кожу губами, оставляет слюну и мокроту рта, и не прекращает двигаться. Впечатывает себя в нее. Намертво. Навеки. Больше никто. Больше никогда. Только он. Они замирают оба с легкой дрожью мышц, с губами на губах, с влажными телами. Ванда разочарованно тянется к Пьетро, когда он выскальзывает из нее и тут же ищет рукой одеяло. Он накрывает их, прижимает к себе разгоряченное мягкое тело. Сестра смотрит на его лицо, улыбается, протягивает руку и пальцами рисует знакомые черты. — Нас проклянут, да? — тихо спрашивает она. — Несомненно, — отзывается он, ловит ее ладонь, целует запястье. — Тогда пусть будет так. И для обоих это — самая правдивая правда. Пусть будет. Во имя правил и догматов, во имя норм морали и нравственности, во имя социума и его стереотипного мышления. Пусть будет так. У Ванды есть Пьетро. У Пьетро есть Ванда. И никто им больше не нужен. Никогда. Они — единый организм, мужчина и женщина, брат и сестра. Для них не существует ничего плохого и порочного в том, что они делают. Ванда знает, что дышать без Пьетро тяжело, воздух будто в глотку набивается. Пьетро знает, что в его груди — сердце, сокращается, бьется, стучит. Там — Ванда. Внутри. Это фатум, судьба, рок.