цветком лотоса

Чанель скользит кончиком языка по тонким чернильным линиям, что рассекают узорами бледную кожу, целует их, а потом хрипло смеется, ощущая, как Кенсу начинает пылать под его прикосновениями. Он сладкий и податливый, он раскрывается, он просит так, что это вправе счесть требованием. И поцелуи их оттого спутанные, словно волосы Чанеля, влажные после весеннего дождя, но мягкие и тягучие, с прикусыванием губ и едва ощутимыми касаниями языков. Кенсу смеется, когда Пак трясет волосами, когда дождь начинает барабанить по стеклу все сильнее, желая проникнуть в их дом – холодные капли скользят по его коже, но он жмется ближе, обнимает лицо Чанеля ладонями и целует вновь, медленно опуская ресницы. Он чувствует, как тот подхватывает его под бедра и опускает на подоконник, а сам вздрагивает, потому что лед стекла обжигает лопатки, и через него, кажется, капли дождя начинают вторить биению его сердца. Глаза Чанеля – грозовые тучи, глаза Чанеля - бушующее море. Чанель – само небо. Горячие губы касаются скул, подбородка и ключиц в вороте свободной футболки, и юноша смеется, прогибается, подставляясь губам и жадным ласкам, которые не дают ему и шанса перевести дыхание. Легкие напряжены, как после долгого бега, а колени дрожат, потому что Чанель целует его самозабвенно и сладко, потому что ему хочется покоряться. Потому что Кенсу знает, что принадлежит этому человеку. Человеку, чья душа размером с небо. У Кенсу на плече изображен цветок лотоса, а Чанель просто до дрожи любит целовать эти горячие лепестки, пересекать языком тонкие линии и, прикрыв глаза, тереться носом о загривок. Чанель ужасный собственник, а лотос – его клеймо, печать, символ того, что До Кенсу принадлежит, черт возьми, только ему, и любой, кто кинет на него взгляд – окажется с разорванной глоткой. Кенсу в ответ на такие высокопарные речи обычно просто смеется, прикрывая глаза, и называет мужчину н-е-в-о-з-м-о-ж-н-ы-м. Чанель действительно невозможен - кажется, где-то на небесах произошла утечка кадров. Кенсу опускается на прохладные простыни, выстуженные ночными сырыми ветрами, и чувствует, как тело охватывает дрожь, которую его мужчина ловит своими губами. Пак ведет по позвонкам языком вниз и целует ямочки на пояснице, которые отчего-то считает трогательными. Кенсу находит это до безобразия глупым, но все-таки милым, а оттого и улыбается сахарно, хотя кровь заливает щеки. Рядом с Паком Кенсу совершенно теряется. - Мне тяжело. Ты тяжелый, Чанель. - Прости, - смеясь, Пак приподнимается на руках, разводя коленом ноги Кенсу и наклоняясь к самому его уху. – Примешь меня? Кенсу горячо и сладко, он стонет в ладонь, которой зажимает рот, потому что Чанель снова не дает ему дышать. Он везде – в поцелуях, в шепоте, в ласках… Он дразнит и ломает Кенсу, он заставляет его прогибаться в спине и становиться влажным, а затем слизывает каплю пота, скользящую между острых лопаток и довольно улыбается на сдавленное: - Принимаю… Чанель входит в его тело медленно, так медленно, что Кенсу до приятного больно. Так медленно, что Кенсу ощущает себя чрезвычайно распущенным – этого слишком мало, он хочет больше, хочет глубже и сильнее, хочет, чтобы Чанель не относился к нему, как к ранимому цветку, а выпустил свое желание на волю. Потому он и подается назад сам, потому и откидывает голову, выстанывая: - Хорошо… Хорошо… Черт, мне так хорошо с тобой… И Чанель верит, Чанель проникает в него глубже, Чанель прижимает крепче. Его движения медленные, но сильные, глубокие настолько, что вновь появляется боль. Кенсу опускает ладонь, прижимая ее к своему животу и с волнением ощущая то, как чужая плоть двигается в его теле. Он почти привык к боли, он не воспринимает ее как нечто дурное, наоборот, он жаждет большего, он становится мокрым. Он совершенно теряется в запахе дождя и руках, что повсюду – на волосах, на спине, на бедрах… Кажется, что Чанелю мало одного клейма. Кенсу. Кенсу. Кенсу. Кенсу. Имя на выдохе срывается с его губ, словно молитва, и он закрывает глаза, с рычанием останавливая себя от того, чтобы просто не порвать хрупкое тело на части. Не сегодня. Чанель знает, что Кенсу может с улыбкой зализывать раны, говоря, что нет ничего страшного в том, что мужчина сорвался, но сам Пак не хочет так. Слишком рано, слишком… У них еще будет время на то, чтобы их близость была спутанной, жесткой и грубой, чтобы тело Кенсу было покрыто все новыми метками, следами зубов и синяками. Черт возьми, у них на это будет еще целая вечность!.. А пока Чанель доводит Кенсу до исступления тем, как он мягок и плавен. Сильные пальцы обхватывают член любовника, ласкают и заставляют Кенсу прижиматься щекой к влажной подушке, уже попросту поскуливая от удовольствия на одной ноте. Но даже этот звук кажется Чанелю восхитительным. У него полный До Кенсу головного мозга. Экстаз распускается цветком лотоса, зарождаясь где-то в кончиках пальцев, и Кенсу резко сжимает простынь, пытаясь убежать, остановить, замедлить… Но паук не отпускает свою добычу, нет, Чанель лишь втягивает его все глубже в свои сети, и добивает окончательно тем, что рычит, оставляя яркие пятна от пальцев на мягких бедрах. - Ты принадлежишь лишь мне!.. Кенсу хрипит и кусает угол подушки, изливается и стонет. Горячо. Слишком горячо, слишком правильно. Так и должно быть. Кенсу целиком и полностью принадлежит Пак Чанелю, его голосу, силе и бушующим пучинам глаз. Бьющееся от удовольствия тело вскоре обмякает в руках Чанеля, и тот, насладившись слабыми стонами и покорностью Кенсу, выходит из него, и, захрипев, разряжается любовнику на поясницу. Он устало опускается рядом на узкий матрас, и с болезненным благоговением касается губами горячих и влажных лепестков лотоса. Кенсу качает головой и подкладывает под подбородок скрещенные руки, хотя двигаться не хочется совсем. Он что-то напевает себе под нос, не чувствуя, как усталость сменяется дремой. И снится ему весенний дождь в спутанных волосах. Снятся глаза – грозовые тучи. Снится их с Чанелем вечность.