Половина души

      У Ванды изящные руки. Она выворачивает запястья, перебирает длинными пальцами в воздухе, словно гладит клавиши невидимого рояля. Она вся состоит из по-кошачьи гибких движений, изворотов – даже не дерется, а словно танцует. Пьетро ловит себя на мысли, что не может оторвать взгляд от того, как алые всполохи энергии, соскальзывающие с ее пальцев, отражаются размазанными бликами в бесконечных серебряных кольцах. Этих колец много. Они опоясывают фаланги, к которым он так любит прижиматься губами.       Ванда должна вся и без остатка принадлежать ему. Эта мысль въедается в его подкорку с ее первым криком спустя двенадцать минут после его рождения. Эта мысль вибрирует в голове, когда он смотрит суровым взглядом на каждого встречного парня, посмевшего повернуть голову в ее сторону. Ванда полностью и абсолютно его. Безо всяких но. Пьетро готов скалиться и раздирать зубами глотку каждому, кто посмеет перечить. Эти мысли роятся в его голове, и он совершенно ничего не может поделать со скребущимися о ребра чувствами, прекрасно понимая, что не имеет права смотреть на нее глазами мужчины. Но все равно смотрит.       Ближе нее у него никого. Она его завтра, сегодня и вечно. Она для него день, ночь и постоянно. Она перманентно жгучее желание на кончике языка, упирающегося в передние зубы, чтобы не выскочил и не начал облизывать ее, словно Ванда – любимейший десерт. Хотя она большее, чем десерт. Она нечто неизмеримо большее. Всегда была. И будет.       Пьетро прокусывает губу до крови, потому что Ванда подходит сзади и прижимается к нему грудью, утыкается носом куда-то в район затылка и часто-часто дышит. Она обвивает руками его торс, а он накрывает ее руки своими ладонями. В глазах темнеет от ее близости, от ее запаха и доверия. Она любит так стоять, готова стоять так часами, просто молча наслаждаться его близостью. Для него это мучительно-сладкое наваждение на грани борьбы разума и желания.       Они живут в полуразрушенном доме, спят на нескольких прохудившихся матрацах под аляповатым лоскутным одеялом, что Пьетро вытащил из-под обломков чужих раскуроченных домов (жизней). Спят в обнимку, потому что так теплее, надежнее. Потому что они все равно не смогут быть ближе физически: их души сплетены в один комок еще с рождения, связаны морским узлом – только разрубать, не распутаешь.       И когда Ванда прижимается к его теплому боку, ворочается в его объятиях, устраиваясь поудобнее, у него замирает сердце, а губы внезапно пересыхают. И когда Ванда жарко выдыхает в основание его шеи, греет замерзший нос за ухом, у него в голове ни одной приличной мысли, и нет даже намека на сон. И когда Ванда закидывает на него ногу, так по-хозяйски, пряча стопу между его коленей, у него стойкое ощущение, что они прокляты. Он проклят. Просто Ванда – ангел, ее проклясть не могли. Не посмели бы.       Пьетро соглашается на эксперименты, потому что у него есть, кого защищать. Он бесконечно слаб, а должен быть неизмеримо силен, чтобы в любой момент иметь возможность спасти главную половину своей души, заключенной в ее теле.       Он думал, что ад, когда она сладко-сладко целует его щеку и взъерошивает волосы. Он теперь знает, что ад – это когда она так мучительно близко, но безумно далеко: за стенкой, в соседней камере. Пьетро чувствует ее теплую ладонь, прислоненную к стене с другой стороны, сквозь толщу бетона. Пьетро смог выжить лишь благодаря мыслям о ней и редким встречам глазами, когда одного из них ведут мимо стеклянной стены камеры другого.       У него в голове ее голос, постоянно твердящий одно: «Пьетро, Пьетро, Пьетро…» Как заевшая пластинка. То панически, то с нежностью, то на грани истерики. Ванда не может справиться со своими новыми телепатическими способностями, она сходит с ума, пробирается в его голову неосознанно (впрочем, она всегда там была), ища поддержки и немного спасения. Пьетро носится по комнате, бьется о стены, зажимается в углы, но не может ничем ей помочь. Мир вокруг него то замедляется, то ускоряется абсолютно спонтанно, однако ее голос в его голове неизменен. Пьетро теперь может двигаться неимоверно быстро, но не способен помочь сестре. Это уничтожает его изнутри.       И когда Штрукер спрашивает, какого подарка он хочет за свои успехи, Пьетро тихо выдыхает: «Ванда». Штрукер смеется, потому что пару часов назад Ванда потребовала брата в качестве своей награды.       Им дают сутки побыть вместе. Запускают в одну камеру, и они даже не слышат, как охранники запирают их – Пьетро подбегает к ней в единое мгновение, взъерошивая волосы порывом ветра от бега, и прижимает к себе, беспорядочно целуя лоб, щеки, нос. Ванда морщится и смеется, но смех усталый и немного натяжный. У нее истощенная, измученная улыбка, но искренняя. Она светится, когда прижимается к груди брата.       Ванда пропускает седеющие пряди сквозь пальцы.       – Так тоже неплохо.       – Ты все равно красивее.       Ванда обхватывает его лицо ладошками холодными, нежными. Она прижимается лбом к его лбу, и на него накатывает страх на грани паники. Он не сразу понимает, что это ее мысли и чувства.       – Ничего не бойся. Я всегда защищу тебя!       Она смущается, прячет лицо на его груди.       – Прости, я не хотела пугать тебя. Просто мне еще сложно себя контролировать.       Теперь его очередь обхватывать ее лицо руками и прижиматься лбами.       – Ты всегда можешь делиться со мной всем, чем захочешь.       В конце концов, они две половины одной души, почему-то разделенной на двух человек. Ванда перехватывает его руки и утыкается в его ладони. В его голове возникает ее голос и не покидает больше ни на секунду – она интуитивно создает между ними телепатическую связь, просто обводя ярко-красным карандашом давно существующую духовную.       Пьетро больше не боится признаться Ванде в своих греховных и в корне неверных желаниях, потому что она видит это все в его голове, а после целует несмело, робко, но с явной охотой. Ее тонкие руки обвивают его шею, пока они разделяют чувства и эмоции напополам, наслаждаясь долгожданной близостью друг друга.       Пьетро пытается понять: что такого они натворили в прошлых жизнях, раз сейчас стали братом и сестрой. Их отношения запретные, противоречащие всем людским законам. Он мечтает узнать, что это все затянувшаяся шутка, неудавшийся розыгрыш, что на самом деле они не родственники, но чудеса не случаются с грешниками. Грешники жарятся в адском пламени вечность. Пьетро лишь мечтает забрать все грехи сестры и отмучиться за нее.       Ему кажется, что стань они героями, спаси они сотни, а может, если повезет, тысячи людей, то высшие силы смилостивятся над ними, позволят хоть в следующей жизни быть вместе: если не как пара – хотя бы как один человек. И Пьетро пытается быть героем, что, в общем-то, несложно, когда рядом есть улыбающаяся Ванда, ради которой он готов мир не то, что спасти – уничтожить, если потребуется.       И он почти уничтожает мир, почти помогает Альтрону в этом, но вовремя одумывается благодаря Ванде, привычно хватает ее на руки и уносит прочь. Теперь Пьетро просто мечтает, чтобы вся эта заварушка поскорее закончилась. Просто Пьетро хочется начать новую жизнь вместе с ней в месте, где никто не будет смотреть косо из-за их родства, где никто не будет осуждать, где они будут просто предназначенными друг для друга половинками одного целого.       Ванда смазано касается горячими губами его шеи, привычно прижимаясь к спине. У них несколько часов до финальной схватки, и один страх на двоих: потерять другого. Она так сильно вжимается в него, словно хочет спаяться-склеиться навечно, стать единым организмом. Она так сильно боится потерять его, что от ее страха у него кружится голова.       – Лучше я, чем ты.       Его слова – эхо мыслей, пронесшихся в ее голове мгновением раньше. Ванда замирает, а Пьетро гладит ее ладони, сомкнутые на его животе, вырисовывает сердечки, круги, восьмерки на тыльной стороне. Она чувствует, что он серьезен, каким бывает нечасто.       – Давай просто пообещаем, если что-то случится с одним из нас – другой будет жить за двоих. Хорошо?       Он поворачивается к ней лицом, смахивает бережным прикосновением одинокую слезинку с ее щеки. Ванда тяжело сглатывает и кивает, чувствуя его горячее желание отвести от нее смерть любым способом, даже если придется отдать взамен свою жизнь. Она ощущает то же самое в отношении него.       – Пообещай, что не будешь вести себя безрассудно.       Ванда смотрит на него, не моргая, словно впитывая каждую черточку его лица, которую и так знает до боли в пальцах. Пьетро смеется, но обещает. После ложится на кровать и тянет сестру за собой. Ванда обвивает его руками-ногами, прижимается, жадно глотая запах его волос. Она засыпает и, кажется, плачет во сне – рубашка промокла. Пьетро спать не может, просто смотрит в зеркальный потолок, в котором отражаются их силуэты. Ему хочется сохранить этот образ в своей памяти, выжечь его каленым железом внутри черепа.       Ванде снится время, когда они были детьми – Пьетро видит ее сны в своей голове. Ванде снится, как они играли в догонялки, а Пьетро всегда выигрывал. Он был быстрее нее, а поддаваться она ему не позволяла. Ванде снится, как он обгонял ее по дороге в школу, доходил первым до перекрестка, а после кричал, чтобы она поторапливалась, подпрыгивая на месте от нетерпения. Он ни разу не ушел в школу без нее, даже когда за опоздание могли вызвать к директору. Он неизменно приходил к перекрестку первым, а после со скучающим видом смотрел, как младшая сестричка, запыхавшись, бежит к нему. Пьетро улыбается, чувствуя, как Ванда улыбается во сне вместе с ним.       Пьетро ни капли не жалеет, что подставился под пули. Пьетро лишь жаль, что Ванда будет грустить из-за этого. В любом случае так и должно быть. Она ведь лучшая половина его души. Лучше он, чем она.       Пьетро видит перед своими глазами ее образ, слышит смех, чувствует прикосновения, когда мир вокруг гаснет и становится несущественным. На языке крутится ее имя, шепотом вырываясь изо рта, становясь последним словом. Пьетро старается верить, что может в следующей жизни у них будет больше времени.

~*~

      Ванда не может держаться на ногах, когда чувствует, что Пьетро больше нет в ее голове. Это словно из груди вырывают сердце и отрезают от него кусок, а оставшуюся кровоточащую массу прячут за ребрами, небрежно засовывают на старое место, пытаясь заставить поверить, что так все и было. Ванда не хочет верить в то, что теперь ей придется жить без половины своей души. Ванда хочет верить в то, что он ее дождется. Всегда дожидался.