Я был самоуверен

Я остановился у подножия небольшого холма и, улыбнувшись уголками губ, посмотрел на проплывающие по небу ватные облака. Их было сотни, самых разных, похожих на животных, птиц и даже людей. Они безмятежно плыли куда-то в неизвестность по бесконечному голубому простору, подгоняемые ветрами и фантазией провожающих их взглядом тысяч людей. Нет, даже не тысяч. Их были миллионы. Самых разных: взрослых и детей, хороших и плохих, убийц и жертв… Знаешь, Сакура-чан, нет, просто Сакура, хоть и пролетело уже два бесконечно долгих года, для меня ничего не изменилось. Мир, как и был фальшивкой, так и остался, а фантом прошлого меня продолжает существовать, смея бродить по этой земле. В начале было особенно тяжело. Спросишь, почему? Они все смотрели, улыбались, говорили, но тайно ненавидели, как ненавидят солнце, когда оно невыносимо печет, или дождь, который застал врасплох. Просто принимали встречи и общение со мной как неизбежность, а во всех их жалких, бессмысленных словах была одна фальшь. Тебя любили. Поверь, я встретил десятки людей, которые искренне любили твою теплую, весеннюю улыбку, а особенно глаза, нежно-зеленого цвета, почти прозрачные, но такие живые. А как они грустили… Горькие слезы, молитвы, рыдания и крики — все как полагается и ни грамма больше. А я просто стоял. Не двигаясь. Как истукан. Не плача, не крича, не разрывая в клочья майку. Я стоял и понимал, что тебя больше нет. Тебя. Нет. И никогда не будет. Понимаешь, Сакура, принять такое невообразимо сложно, потому что невозможно враз вычеркнуть человека из жизни, который раньше занимал большую ее часть. Почти всю… — Наруто, что лучше, любить или быть любимым? Я задумчиво почесал затылок и взглянул на тебя. Ты смотрела вперед, иногда наклоняя голову в легком приветственном поклоне, улыбалась, как всегда, так живо и ярко. — Эм, — пробурчал я, не зная, что лучше выбрать, хотя нет, зная, — любить, — да, мне так нравится любить. — А ты как думаешь? Ты усмехнулась и озорно посмотрела на меня: — Знаешь, я подумала, что, по сути, эгоисты и те, и другие. Какой бы вариант не выбрал — эгоист. Любишь — бабочки в животе, сердцебиение, счастье и боль; любим — забота и ласка, личный защитник и помощник. Но все эгоисты, правда первый вариант с уклоном в мазохизм. На последней фразе ты рассмеялась и хлопнула меня по плечу, как обычно, не жалея сил. — Лицо попроще, бака. Все-таки любить — это прекрасно, пускай и эгоистично. В одно короткое мгновение изменилось все. Ветер стал безжалостным и колким, врезался в мое тело, словно пытался пройти насквозь; дождь бил по лицу, иголками впиваясь в кожу; солнце жалило похлеще любого насекомого, выжигая в сердце твой образ, постепенно темнеющий, исчезающий, уходящий в прошлое… С тобой же все было по-другому. Ты любила дождь и не раз мне говорила, что он кажется тебе спасительной влагой, смывает с этого мира боль, грехи и кровь. Утверждала: он очищает тебя, придает сил идти дальше, невзирая на все преграды и удары судьбы. Ты шла, не останавливаясь, и я шел, помогая тебе. — У мечты есть конец? В этот день, точнее вечер, мы лежали на крыше случайного дома и наблюдали чудесный, оранжево-розовый закат. Как сейчас помню приглушенный звук голосов, доносящийся откуда-то снизу, мяуканье одинокого кота и твой голос, гармонично вливающийся в созвучие того момента. — Конец? — Да. Вот, например, ты станешь Хокаге, а что дальше? — Дальше? — я приподнялся на локте и взглянул на твое сосредоточенное лицо, глазами ты следила за плывущими сизыми облаками, а рукой, в привычном жесте, вертела замочек на молнии. — Появится новая мечта, — просто ответил я, укладываясь обратно. — Так просто? Хоп — и новая мечта? — Нет, — покачал головой я, удивляясь тому, что сегодня именно я объясняю что-то тебе. — Мечта не может быть односторонней. Представь, — я пожевал губу, силясь подобрать удачный пример, — что ты до ужаса хочешь рамена! Ты прыснула, заливаясь громким смехом. — Эй, я серьезно, — насупился я, притворно надувая губы. — Да слушаю я, слушаю. — Так вот, ты хочешь рамен и в предвкушении бежишь в Ичираку. Съесть свиной рамен с яйцом — твоя маленькая мечта. Но ты не хочешь просто рамен с просто яйцом. Ты хочешь его именно таким, какой его делают в Ичираку, чтобы там непременно был дяденька и его дочь, чтобы они болтали о какой-то непонятной чепухе типа нового рецепта, рядом сидел Какаши-сенсей или Ирука-сенсей, чтобы издалека доносились детские голоса и слышался запах пыльных конохских дорог. Ты не хочешь просто есть, удовлетворяя свои физиологические потребности, ты хочешь чувствовать вкус, атмосферу и людей. — А мечта? — ты уже в упор смотрела на меня, ожидая продолжения. — Я не хочу просто иметь титул Хокаге, я хочу до конца своей жизни иметь возможность защищать деревню и каждого ее жителя. Я хочу объяснять другим детям, как и тебе, что такое мечты, хочу дарить им Дух огня и растить новых, прекрасных шиноби. Хочу быть умным, как Какаши-сенсей, и добрым, как Ирука-сенсей, непоколебимым, как Тсунаде-баа-чан, и проницательным, сильным и ищущим истинный смысл всего существования, как Извращенный отшельник, — закончил я, широко улыбнувшись. А ты улыбнулась в ответ. — А еще? — прошептала ты, наклоняя голову в бок. — Что еще? — Ты должна быть рядом, Сакура-чан. И Саске. Иначе моя мечта по-настоящему никогда не сбудется. Кто же знал, что так и произойдет. Может быть, уже тогда я догадывался, что идеального исхода не будет: Саске, ты, друзья, учителя… Сладкий бред. Не мечта — ошибка. Не стремление — глупость. Не желание — самообман. Я просто хотел признания и еще неизвестно каких почестей, а получил кукиш с маслом и черную дыру в груди. Сейчас же не хочу ничего. Это больно, в мгновение ока потерять смысл жизни и оказаться на перепутье: вниз или вверх. Я выбрал падение, потому что для этого не нужны крылья, которых у меня не было, которые отрезало, остались кровавые обрубки — не спрячешь и не отрастишь. Желтое солнце Конохи. Самый непредсказуемый ниндзя. Герой. Спаситель. Друг. Тьфу… Плюнуть бы им всем в лицо кислотой, да, Сакура? Все исчезло, осталось презрение. Ведь этот человек, у которого имелось так много великих прозвищ, не смог спасти единственное дорогое ему существо, теплое, слабое, беззащитное. Нет, вру, сильное, слишком сильное, намного, в сто крат сильнее меня… — Так вот, что значит, — вся жизни перед глазами пролетела, — кашлянула ты, а мне на лицо капнула кровь. Твоя спина была истыкана кунаями, как иголками еж, в животе зияла огромная дыра, и казалось, что я могу просунуть туда руку, по лицу, всему твоему телу текла кровь. А я не мог двинуться и что-либо сказать. Воздух исчез, испарился. Темнота накрыла меня с головой, мешая смотреть. Я ничего не понимал, мне представлялось все это действо страшным, кошмарным сном, который — еще секунда — и кончится, но… На мое лицо снова капала кровь. — Лицо попроще, бака. Это не конец света, — ты улыбалась, харкая на меня комками бардовой крови. Я не знаю, какими силами ты тогда поддерживала в себе жизнь, вторая после Тсунаде, будущий великий медик… не состоялась. А у меня внутри все сжималось и скручивалось, словно кто-то прессовал мои внутренности, безжалостно придавливая их к земле. Я задыхался в том безвоздушном пространстве, тонул в какой-то непонятной черной воде. Сакура, я тогда не мог даже моргнуть, у меня все свело, парализовало. — Сакура, — прохрипел я, замечая, как постепенно гаснут твои глаза, приобретая селедочный блеск. — Да, Наруто, — почти всхлипнула ты, продолжая растягивать окровавленные губы в последней, самой прекрасной улыбке. — Я, правда, люблю тебя, Наруто, — слеза, капля крови. Невыносимо. — Прости… Так все и кончилось. Наверное, бессмысленно задавать вопрос: почему ты закрыла меня своим телом, когда я орал о своей безудержной силе? Наверное, поздно говорить, что я бы отдал сотню своих жизней и сам бы умер тысячи раз, проходя все круги ада, лишь бы ты дышала и улыбалась. Наверное, ты счастлива там, на небе, среди тех, кого я уже потерял. Ты сломала меня, Сакура. Окончательно и бесповоротно, этого уже не склеить, потому что восстанавливать нечего. Любить — это прекрасно, но эгоистично. Держать тебя в себе до последнего — теперь моя новая мечта. Упиваться этой жгучей болью раз за разом и сыпать соль на свои бесконечные раны. Мазохизм чистой воды. А все почему? Время не лечит. Оно медленно убивает с садистской улыбкой на лице, вбивая сваи в твой мозг. Но знаешь… Я еще вернусь. Среди фальшивых лиц и масок, якобы не винящих меня в твоей смерти, те люди, которые любят тебя. А я хочу эгоистично хранить эту любовь до самого последнего вздоха. Поэтому когда-нибудь я стану Хокаге, чтобы показать тебе — мечты не кончаются, они превращаются в бездушные цели. А бездушные люди хранят бездушную безответную любовь к чистым и прекрасным людям. Прости, я был так самоуверен, Сакура. И спасибо, что не возненавидела меня за эгоизм и убитые тобой же мечты.