Морфин

— Перси! — голос Аннабет разрезал тишину, и Джексон, раздражённо выдохнув, повернулся. Девушка бежала по песчаному берегу, почти спотыкаясь. — На лагерь напали? — спросил он, мгновенно прикрыв досаду привычной маской равнодушия. Чейз остановилась в паре шагов, придерживая руку у правого бока. Бежала от Большого Дома? Перси чуть прищурился, не отрываясь смотря в серые глаза. Иногда ему было трудно дышать рядом с ней. Раньше - от волнения, смущения и подростковой влюбленности. Теперь же Перси задыхался от горечи. Тихо тонул в меланхолии, тонко граничащей с отчаянием. Девушка ни в чем не была виновата, и Перси искренне старался не выдавать ей всю глубину своего безразличия. Удавалось, правда, не всегда. — Они возвращаются. — Аннабет посмотрела куда-то вбок, не выдержав его взгляд. — Пойдём? Скоро праздник. Поиск окончен, вечером все будут здесь… Перси молча отвернулся к реке. К волнам, что набегали на берег тихим шорохом. Когда она поймёт, что ему не нужна компания? После войны с Кроносом прошло два с половиной года. Полтора из них он провёл в лагере, постепенно обрывая ниточки, связывавшие его с друзьями. Уголок губ дёрнулся в кривой усмешке. Он чувствовал себя дряхлым стариком, жаждущим покоя, а его всё тормошили, ждали прежних действий, прежнего «Перси». Как же ему хотелось послать всех в Тартар. Жизнь стала блёклой, будто подёрнутой плёнкой. Его больше не звали в походы. Он сам перестал ходить на арену, избегал вечеринок, предпочитая шумному кругу одиночество. Вот и сейчас, когда лагерь готовился встречать друзей, молча стоял у воды, следя, как солнце сверкает на гребнях волн. — Перси… — Аннабет позвала тихо, почти умоляюще. Он закрыл глаза, подставив лицо теплым лучам. Даже сквозь закрытые веки неприятно слепило, хотелось зажмуриться, отвернуться, забиться в темный угол и там же сдохнуть. Почему его просто не оставят в покое? Вскоре до Перси донесся звук удаляющихся шагов, и он, выждав несколько секунд, мрачно усмехнулся. Где Чейз была два года назад? Где она была, когда Перси хватался за любое дело, лишь бы вытеснить удушливое одиночество, медленно сводящее его с ума? Когда оно по ночам вспарывало грудь, заставляя с криком на губах просыпаться в мокрой от пота постели. Восстанавливала Олимп? Это было высочайшей честью, Перси понимал. Был искренне рад, горд за тогда ещё свою девушку. Сам не мог представить, с каким облегчением вздохнёт, когда на церемонии открытия восстановленного Златого острова их странные отношения наконец рухнут. В дребезги разлетятся, ведь на Олимпе Перси почувствует такую острую, выворачивающую внутренности тоску, что всё остальное потеряет смысл. Сияющий мрамор и золото для него обернулись вечным напоминанием о жизнях, что здесь оборвались. Если быть честным - лишь об одной. Той, что ударила больнее всех. Тогда его ещё душили кошмары о прошедшей войне… и навсегда застывших ледяных глазах Люка. Перси выдохнул почти беззвучно, стиснув переносицу пальцами в тщетной попытке сдержать нервный смех. Сложно было сказать, когда все полетело к чертям. Не проходило и недели, чтобы он не вспоминал Кастеллана. Бегущий в крови адреналин при их встречах. Сердце, заходившееся в припадке от вечно язвительных фраз. Это ненормально. Нездорово. Прошло почти три гребаных года! Сказать, что они с Аннабет не обсуждали произошедшее, было бы откровенной ложью. Они говорили так много, что, практически, пережили всё заново. На какое-то бесконечное мгновение после падения Кроноса Перси показалось, что все наладилось. Все должно было наладиться. Отпустить, забыть, двигаться дальше. Не слишком-то длинный список, верно? Не получалось. Война выросла в него, проникла в кости, оплелась вокруг органов. Перси не знал, что такое мир. Это не трудно. Это невыносимо. Абсолютно пустые дни, и сам он был опустошен, жил по инерции. Чувство фальшивой постановочности медленно разъедало мозг. В их разговорах была лишь одна черта, которую никто не решался переступить - Люк. Его они не упоминали ни разу. Почему молчала Чейз, Перси не знал, его не очень-то тянуло ворошить чужую душу, а сам он... Было больно. Почему было так больно? События вокруг шли фоном, ничего не значащим шумом. Ему только и оставалось, что копить под ребрами глухой гнев. Разве не глупо злиться на человека за то, что он умер... Ненавидеть весь мир за то, что другие - в отличие от него! - живы... Неудивительно, что Перси в лагере считали поехавшим. Обсуждать свою агонизирующую тоску по Кастеллану хоть с кем-то он не собирался. Это даже в его голове звучало хреново, куда уж тут объяснить природу собственных чувств другому человеку. Мысль о том, что Аннабет имеет больше прав на эту боль - вообще на какие-либо эмоции в отношении Люка - вызывала зуд под кожей. Аннабет любила Люка, не столь важно, в каком плане. А он её? Вообще, хоть кого-нибудь любил? Этот вопрос подозрительно часто посещал мысли Перси. Между ним и Кастелланом не было ничего серьезного, ничего настоящего. Он ощущал себя мухой, жалобно бьющейся о стекло. Вернуться в прошлое нельзя, влезть в старую шкуру не выходит. Как драматично, боги, ему будто снова шестнадцать. Перси опустился на деревянные доски пирса и ласково коснулся волны, приветливо брызнувшей ему на колени. Словно игривый котёнок, стихия мягко утешала сына Посейдона. Он любил эти тихие закаты на пирсе, когда никто не нарушал его уединение. Вот и сейчас прозрачная подруга принесла с собой далёкую, нежную песню морских нимф. Перси прикрыл ладонью глаза, пытаясь справиться с внезапным жжением. — Мы спасли мир, а он станцевал на наших костях. Как же я устал... — он с горечью вздохнул и тихо, почти беззвучно добавил: — Как же я, чёрт возьми, заебался. Голос сорвался на рваный смешок, застрявший в глотке. — Неужели мы не заслужили хоть немного справедливости? Он умер, а я просто придурок, продавший душу за мир, в котором мне нет места. Волна резко отхлынула, вздыбилась на мгновение, перекрыв линию горизонта, и рухнула в озеро, словно зовя за собой. Песня нимф оборвалась. Перси нахмурился, но прежде, чем он успел подняться, тишину разрезал едва слышный шепот. — Джексон… Он шёл прямо из воды, рождаясь в шелесте набегающей пены. Перси обернулся - берег был пуст. И в его израненной душе, вопреки всякому здравому смыслу, шевельнулась надежда. Отравила, процарапав до самых внутренностей, за мгновенье вернула к жизни. Сердце больно о рёбра ударилось, заколотилось, точно в припадке. — Джексон… — в этом зове была уже не просьба - повеление. В глубине, у самого дна, мелькнул смутный образ. Проблеск, похожий на отражение в стекле. Память безжалостно выхватила ехидную фразу, звучавшую целую вечность назад: «Когда ты в следующий раз попробуешь кого-нибудь утопить, проверь сначала, а вдруг это полубог, который умеет плавать». Не думая, не сомневаясь, Перси рванул вперёд, нырнув в объятия пучины. Вода сомкнулась над головой, и мир померк.

***

В лагере полукровок царило хрупкое, зыбкое затишье. Снаружи доносились смех, резкие выкрики и приглушенные ругательства - привычный в последние месяцы шум. Агрессия, ставшая сутью этого места, лишь ненадолго притихла. Полубоги, пережившие войну, проигрывали мир. Лагерь оказался расколот надвое. Память о битвах и бесконечных похоронах слишком свежа: у всех свои шрамы на душе и на теле. Проигравшие - те, кто сражался за титана, - не могли остаться. Большинство ушло в неизвестность, но горстка самых слабых, запуганных или неспособных к одиночеству осталась. К ним относились с подозрением. С холодным, немым презрением. Как к предателям, в чьи руки навсегда въелась кровь. Это стало незаживающей раной. Восстание Кастеллана хотя бы давало обеим сторонам ясность и цель. Теперь же не осталось ничего, кроме гнетущей пустоты и дикой злобы, что выплёскивалась в ежедневных, жестоких стычках. Лагерь, который должен был стать убежищем, превратился в пороховую бочку. Ситуацию усугубляли вести извне. Горстка уцелевших мятежников, оставшихся без своего пророка, продолжала мутить воду. Их борьба выродилась в вялую партизанскую войну - неприятную, но не смертельную. Назойливые, вездесущие мошки. И беспокоят не сильно, и прихлопнуть не получается. Они не могли устроить новый Апокалипсис, но отравлять жизнь - вполне. Такие, как Кастеллан, рождаются раз в столетие, но гидра тем и опасна: отрубишь одну голову, и на её месте две новых. Нельзя было допустить повторения истории. В Большом Доме громко тикали часы. Аннабет рассеяно следила за бегом секундной стрелки. День сурка – каждый день похож на предыдущий, а она не представляет, что делать. — Хирон, всё рушится, — её голос дрожал и ломался. — они дерутся из-за каждого взгляда, вести их некому. Я боюсь за Перси. Он… с ним что-то происходит. — Дай ему время, — устало проговорил кентавр. — все понесли тяжёлые потери. На Перси это сказалось сильнее всех. — Время. Куда уж больше? — девушка горько усмехнулась. — Ты знаешь, что они говорят? Кларисса заперлась в своём доме, отгородившись от всех, как и Перси. Если так пойдет и дальше, начнётся грызня за власть. Я... Горло сдавило болезненным спазмом обиды. Сердито сморгнув слёзы, Чейз повернулась к наставнику. Хирон увлечённо расставлял на занимающей всю стену карте флажки разных цветов. — Я тактик, а не вождь, — восстановив сбитое дыхание, продолжила девушка. — Перси был нашим лидером, а теперь ему будто плевать, что будет дальше. Дверь с глухим стуком распахнулась. В зал, тяжело дыша, вбежал Гроувер. — Аннабет! Я видел Перси у причала... Он... он нырнул и не выплыл. Я ждал, но... — Что? — девушка пошатнулась, опускаясь в кресло. Она не переживала, что тот решил утопиться, не дура ведь. Куда больше её волновало эмоциональное состояние Перси. Под гнётом растрёпанных чувств с него станется бросить их всех, оправившись в какой-нибудь самоубийственный поход. Полубоги в одиночку не выживают. То, что восстание подавлено, вовсе не значит, что в большом мире стало безопасно. Перси, безвылазно просидевший в лагере два года, понятия не имеет, что сейчас происходит по ту сторону. — Возможно, это к лучшему, — Хирон даже не повернулся. — стихия отца всегда исцеляла его. Не будем мешать. Аннабет, едва удержавшись от опрометчивых слов, вскочила и выбежала на улицу. Хирону тоже плевать на них. Для него полубоги – лишь переменные, пешки в большой игре. Кентавр не эгоистично жесток, как боги, но полукровки никогда не станут ему своими. Она понимала - на Перси слишком многое давило. Вина выжившего, разочарование в богах, которых они спасли слишком высокой ценой. Перси считал, что исполнение предназначения лишило его существование смысла. Их отношения оборвались внезапно, без объяснений, оставив лишь боль и тяжёлое, давящее непонимание. Но она будет рядом, пусть Перси и думает, что не хочет этого. Аннабет знала человека, которого полюбила. Если они снова будут вместе, остальное не будет иметь значения. На пирсе действительно никого не было. Кроваво-красный, непримиримый закат заливал озеро. Солнце наполовину поглотила вода. — Ну же, Перси, — ветер далеко отнес её шепот, — вернись ко мне…

***

Перси плыл за тенью бездумно, словно одержимый. Мускулы горели огнём, в висках стучало, но он не сбавлял темпа, подчиняясь слепому зову, что тянул его вперёд сквозь толщу воды. В руках постепенно скапливалась свинцовая тяжесть, в глазах маячила навязчивая рябь. Каждое движение давалось с трудом, будто вода здесь была тяжелее ртути и вязкой, как патока. Но он упрямо продолжал путь, положившись на интуицию - последний ориентир в мире, который давно перестал иметь смысл. Когда ему начало казаться, что этот кошмар никогда не кончится, и он обречён вечно рассекать эту враждебную пустоту, впереди, сквозь завесу надвигающегося забытья, показался берег. Неясный, размытый, словно мираж. Выбравшись на сушу, Перси несколько минут лежал неподвижно, вымотанный до предела, вслепую вцепившись пальцами во влажную гальку. Сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Казалось, каждый мускул, каждая кость в его теле кричали от перенапряжения. Эта вода... она не поддерживала его, не наполняла силой, как обычно. Она вытягивала из него энергию, словно пиявка, оставляя внутри выжженную. Очень странное место. Тихо застонав от тянущей боли, что выкручивала каждое сухожилие, Перси заставил себя с трудом сесть и оглядеться. Глаза медленно фокусировались на окружающем пейзаже, продираясь сквозь пелену истощения. Вокруг был пустынный берег, бесконечная полоса которого состояла из песка вперемешку с камнями, до зеркальной гладкости отшлифованными вечным прибоем. Приплыть сюда было, вероятно, самым глупым и опасным поступком за последние два года. Инстинкты кричали о его безумии, но Перси неудержимо тянуло вперед, словно к мощному магниту. Он мельком отметил, что солнце уже скрылось за горизонтом, и до наступления полной, беспросветной темноты оставалось совсем мало времени. С глухим стоном Перси поднялся на ноги, тело протестовало против каждого движения. Руки автоматически потянулись к карманам, привычно нащупывая Анаклузмос. Он медленно двинулся вглубь территории, к виднеющейся вдали тёмной кромке леса. Тишина становилась густой, почти осязаемой. Никаких посторонних звуков. Этот красивый зелёный лес был мёртв. Перси уже начал сомневаться в собственном здравомыслии. Может, этот зов был лишь галлюцинацией, порождением его измученного сознания? Пространство содрогнулось. Не звук, не движение - чистая, дикая энергия ударила в подкорку, заставив каждый нерв взвыть. Это был слепой, животный ужас, знание на уровне инстинкта. Его тело среагировало, пока разум обрабатывал сигнал. Резкий бросок в сторону, падение с перекатом через плечо - песок хрустнул на зубах. Мышцы вспыхнули огнем, но годы тренировок взяли верх. Перси уже стоял на ногах в метре от прежнего места, сжав в руках рукоять меча. Адреналин горькой волной смыл остатки усталости, обострив зрение до предела. Сердце на мгновение ушло в пятки. Перед ним замерло черное пятно. Оно не отражало свет, не имело формы - просто клубящаяся пустота размером с человека, без лица, без глаз, но неоспоримо присутствующая. Перси знал, что это. Каждый полубог знал. Безумцев, способных скрестить оружие с этими немёртвыми тварями и выжить, можно было пересчитать по пальцам одной руки. Стражи Изнанки. Не демоны, не призраки - нечто древнее. Они не были живы. Не были и мертвы. Они были, и в этом заключалась их чудовищная суть. Идеальные машины для убийств, лишённые сомнений, страха и милосердия. Стражи не подчинялись даже богам - они заключали с ними договоры, и Олимп вынужден был считаться с силой, чьи законы неведомы даже бессмертным. Рука сама разжалась. Меч с глухим стуком упал на землю. Это было не бегством, а единственной возможной тактикой выживания. Смертному не одолеть Стража. Мир сжался до липких, удушающих ощущений. Бесчисленные нити оплели тело Перси, впиваясь в кожу холодной влагой. В лёгких выгорал воздух, перед глазами сплетались чёрные тени. Слух разрывал тонкий, пронзительный визг, сводивший с ума. И так же внезапно, как началось, всё прекратилось. Перси рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух. Горло горело, в висках стучало. Когда зрение прояснилось, он обнаружил себя в круглом помещении без окон. Стены и пол, выложенные из тёмного камня, были сплошь покрыты причудливыми знаками. Символы складывались в единый, пульсирующий тёмным светом узор, гипнотический и угрожающий. Тропа Теней. Его только что протащили дорогой демонов. Он медленно поднялся на ноги, с отвращением отряхиваясь от призрачной липкости. — Перси? — удивлённый голос вырвал его из прострации. — Что ты здесь делаешь? — Чтобы ответить, мне сначала нужно понять: «здесь» - это где? — машинально парировал полубог, отрывая взгляд от замысловатых узоров у своих ног. Взгляд скользнул вверх, и Перси отшатнулся. — Тайсон? Перед ним стоял не тот беззаботный брат, которого он помнил. Тайсон раздался в плечах, его волосы были коротко подстрижены на военный лад, а в осанке чувствовалась несвойственная прежде собранность. Но главное отличие заключалось в глазах. В них не осталось и следа от прежней детской наивности - теперь это был холодный, жёсткий взгляд мужчины, привыкшего принимать решения. Повисла тяжёлая, неловкая пауза. Брата Перси не видел с окончания войны. Они изредка переписывались, но не искали встреч. И теперь один вопрос звучал в голове громче прочих: что он делает в месте, где дежурит создание Изнанки? — Рад тебя видеть... живым, — наконец выдавил Тайсон. — обычно Стражи не такие любезные. Видимо, почувствовали в тебе кровь Посейдона. У них контракт о нашей неприкосновенности. Мысль о том, что лишь божественная кровь уберегла его от немедленного уничтожения, заставила по спине пробежать холодок. — Что с твоим лицом? — не удержался Перси. Единый глаз циклопа исчез. На его месте теперь были самые обычные человеческие глаза. — Ах, это, — тот чуть поморщился. — туман ни при чем, Афродита постаралась. Перси невольно скривился, вспомнив своё знакомство с красоткой-богиней. — А подробнее? — попробовал улыбнуться брюнет, но мышцы лица, отвыкшие от подобной работы, просто отказались служить. — Я тогда еще у отца служил во дворце. Пришла она к Посейдону по какому-то делу, вместе с Амфитритой, естественно, они та ещё безумная парочка. Я с отцом был в зале, обсуждал план операции по…а, впрочем, это не важно. Так вот. Они долго спорили о чем-то, кричали, ругались…ну, знаешь, как это у богов бывает: всё вокруг пестрит и взрывается. Не очень приятные ощущения, если честно. Потом они все-таки договорились и взяли с меня клятву о неразглашении, — Тайсон сделал каменное лицо и противным голосом, пародируя, должно быть, мачеху, продолжил. — «Понимаешь, дорогой, речь идет о безопасности всего мира, существует угроза таких масштабов, что тебе и не представить, так что незачем вникать в детали, всё равно не поймешь. Нам нужна твоя помощь. Ты же хочешь стать героем?» — И ты на это повелся? — усомнился Джексон. — В отличие от тебя я никогда не сремился к званию героя, — фыркнул рыжий, отвечая своим нормальным голосом. — но это никого не волновало. Афродита изменила мою внешность, мотивировав тем, что циклопы не становятся героями, они вообще лишние на этой земле. Думаю, была ещё какая-то причина, но, естественно, мне её озвучивать никто не стал, а отец вообще не заинтересовался произошедшей метаморфозой. Может, понял без объяснений, а может, они заранее договорились. Я не сильно против, не сразу привык, конечно, но так даже удобнее, лишних вопросов не возникает, и косых взглядов меньше. Боги никогда не интересовались нашим мнением, как ты понимаешь, спорить было бесполезно. — Весело, — посочувствовал брюнет. — а куда притащил меня Страж и что ты здесь делаешь? — Это особая резиденция Амфитриты. — О! — Перси понимающе фыркнул, почти чувствуя на себе взгляд ледяных глаз мачехи, и криво усмехнулся, понимая, почему здешние воды встретили его столь неласково. — А я здесь уже безвылазно почти два года "слежу за безопасностью и охранаю великую тайну" богов. — Не уверен, что хочу знать подробности. Влезать в их грязные игры себе дороже. Как отсюда свалить, не привлекая внимание? — Подожди, — на лице Тайсона отразилась внутренняя борьба. — ты… должен кое-что узнать. — Что? — поинтересовался Джексон. — Отец мне голову оторвет за самоуправство, если узнает, — проворчал Тайсон. — иди за мной. И надень на голову какую-нибудь кепку, чтобы тебя не сразу узнали издалека. Там, на полке. Они шли не больше двадцати минут по странной дороге, которая словно сопротивлялась, не хотела пропускать Перси, делая воздух плотным, горячим. Это настораживало, заставляя крепче сжимать в руках оружие, отобранное Стражем и выданное Тайсоном обратно. Спустя несколько минут они остановились у железной двери. Охранники склонили голову перед начальником и отступили, давая проход. Тайсон повернулся к Перси. — Я туда не пойду. Подожду тебя здесь. Джексон сделал шаг вперед и взялся за ручку, чувствуя, как от непонятного предчувствия внутренности сжимаются в тугой комок. — Перси…осторожнее там, — странным тоном попросил Тайсон. Джексон вошел, дверь за ним плавно закрылась. Это была обычная камера, серая и унылая. Узкое окно, скрытое за решеткой настолько мелкой, что не пролез бы и палец; кровать и стол прибиты к полу; свет неестественно яркий, такой, что глазам больно. На полу в центре сидела застывшая фигура, казалось, слепленная из воска. Перси сделал шаг вперед, и человек поднял голову, прогоняя тени с лица. На высокий лоб упала светлая челка, сверкнули серые глаза, а разбитые, кровоточащие губы растянулись в жутком подобии усмешки. У Джексона от неожиданной слабости чуть не подогнулись колени. Его губы непроизвольно, словно в бреду, прошептали как молитву или проклятье: — Люк…