Резко вниз

Бутылка, от стакана уже давно ничего не осталось, кроме посмертного блеска в ворсе ковра, на руке полоска спёкшейся крови – порезался чем-то, не суть – на полу с полдюжины пузатых и не очень бутылок, за стоимость содержимого которых можно было бы купить один полный набор человеческих органов. На лице ни грамма эмоций, и глаза, как у игрушки – стеклянные, красивые. Почему так стягивает грудную клетку? А, черт его знает. Сколько было выкурено сигарет? Немерено. Что-то случилось? Возможно. А возможно, и не случалось ничего вовсе, возможно, это был просто секс, «по дружбе», так сказать. Просто сотни ночей «по дружбе». Но нет. Случилось и случалось. Ну, давай же, внутренний голос, или как там тебя, выстраивай варианты, просматривай легенды, где я был четыре недели? А, да к чертям все это, просто бухал. Да, именно, ушёл в запой. И с похмелья злой. Вот и настроения нет, и вид помятый и голос хрипит, сел почти что. А все из-за кого? Да хрен знает. Может и из-за чего-то непонятного, а может и из-за этого потаскуна Круспе, навязался на мою голову, что б ты сдох, мразь пафосная. А что, было бы неплохо, если бы сдох. Ну или хотя бы исчез из его жизни. - Твёрдая, даже после бутылки виски, рука со слегка потемневшей от прожитых лет кожей, потянулась за новой порцией никотина. - Да, исчез. И не было бы всего этого. Нервотрёпки, звонков, вечного монотонного и гнусавого голоса на другом конце провода, и который ничерта, кроме пресловутого «абонент недоступен», не знает. Не за кем будет мотаться к черту на кулички, искать, не находить и ехать домой, сходя с ума от волнения и ревности, пока это животное трётся о чьи-то ноги, вымаливая продолжения ласк и прогибает спину, пока чьи-нибудь грязные руки затягивают на исцелованной чужими губами шее тугой шипастый ошейник. Он тебе к лицу, сукин ты пёс. - Ещё глоток мутной крепкой жидкости, ещё затяжка, на мгновение потеря равновесия, укрепление позы. Да, самое время припомнить и сложить все воедино. Помнишь, как лежал в своей квартире, не помня себя, изнывал от тоски, сам себя дёргал бесконечными вопросами, звонил по очереди всем общим знакомым, узнать, где обосновалась эта потаскуха сегодня. И ничего не узнав, опять лежал на спине, проявляя гений терпения и просто верх выдержки. А после того, как неделю не было дома и возвращался, ничего не говорить, просто улыбаться самой дружелюбной из всех улыбок, за стекло глаз навсегда упрятывая ту слепую ярость, ненависть, ревность подальше от границы сознания и реальности. А через день или два опять с глухим рыком опрокидывая стулья среди ночи, потому что проснулся от хлопка двери, отрезав потаскуна от мирка его квартиры. Но потом, в минуты, когда они оставались наконец наедине, с омерзением отворачивался к стене, утверждая, что разыгралась мигрень. Да только не в мигрени дело, дело в том, что Тилль отлично чувствует, насколько грязно это тело. Сколько раз его пускали по кругу, скольким рукам оно обязано, сколько раз его лапали самым наглым образом за выпирающую из-под джинс задницу, сколько раз натягивали его в романтической полутьме. И каждый раз после такого отшива надрывно хлопала дверь. А как подбирал его чёрт знает где, когда удавалось его найти, забыл? Пьяный, с распухшими и кровоточащими губами от частых и страстных поцелуев, исцарапанная в кровь кожа рук, на шее кровоподтёки там, где ошейник впивался насмерть в нежную, но такую грязную, кожу. Когда затаскивал его, а он протягивал руки к тебе, называл чужим именем, при чем каждый раз новым, ожидал новых развлечений, призывно хлопая ресницами, не обращая внимания на совершенно раздолбанный и ноющий от боли анус. На коже мириады синяков от чужих рук, на анусе кровоподтёки от чужих членов, а на груди кровоподтёки просто так, от любви, можно сказать. Но на самом деле нельзя сказать. Тилльхен точно знал, что Круспе спит со всеми подряд только потому, что ненасытен. Что это всего лишь секс, без отношений. По крайней мере, Тилль думал, что знал это наверняка, а на самом деле ни хрена он не знал, где ошивается дни, ночи и вечера напролёт его любовник. У него тысячи знакомых, иногда ему казалось, что Круспе некуда пойти, на самом деле у него просто сотенный выбор мест для ночных развлечений. Мест и людей – мысленно добавил он, лицо исказила ухмылка. Наверняка от неё пошли бы мурашки по коже даже у того, кто видел немало, да и любого другого тоже, потому что в ней не было смеха или улыбки, а чистое безумие. Ещё затяжка, ещё глоток, но вместо ожидаемой влаги глотка нащупала лишь воздух. Кончилось, следующая бутылка, последняя. Опять напился, вроде и без повода, как законченный алкоголик, но вроде и в компании себя вперемежку с тоской. Захотелось плюнуть на все и просто отдать себя на волю судьбе, но так же нельзя. Тогда группа больше не сможет существовать, все узнают о том, как ведёт себя в жизни Рихард, а пока группа цела, она как магнит держит на себе железные стенки, что скрывают всю информацию, не предназначенную для чужих ушей и глаз. Но и продолжаться так больше не может, это слишком тяжело, осознавать, что того, кого любишь, любит в физическом смысле кто-то другой, даже не любит, а просто имеет. Сколько раз Тилль просыпался от желания защитить от этого всего своего любимого? Сотни. Да только никто не нуждался в защите, все было по, более чем обоюдному, согласию и даже желанию. Черт, как же это несправедливо! Столько переживаний, потерь, и вот, он, казалось, нашёл того, кого искал, а на деле оказалось, что никого он не нашёл. Это найденный нашёл нашедшего. Как говорится, на ловца и зверь бежит. Да только ловец не очень ловкий оказался, раз от него зверь по всему лесу бегает, лишь изредка считая нужным посидеть немного в сети, да и то не долго. И всё это так давило, что хоть подыхай. Конечно, алкоголь не выход, но и сидеть сложа руки было невыносимо, а так хоть был повод не садиться за руль машины, чтобы на всех порах искать блудного любовника – он в стельку пьян. Пьян от любви, тоски, ревности, но уж точно не от выпитого, огненная вода его уже давно не берет. Встал, пошатываясь направился на балкон, вдохнуть свежего воздуха, может проясниться что-нибудь в сознании, а может и придёт решение проблемы, как усмирить двух, окружающих его, огней – группа и Рих. Первое – удержать собранным, второе – просто удержать. Что там говорили в этих жутких разговорах о любви? Что-то типа: если любишь, отпусти. Вот уж нет, что-что, а отпускать Тилль никого не собирался, более того, он укрепился во мнении, что сможет, наконец, взять под контроль эти полуночные «развлечения». Прошёл, держась за стены, коридор, окунулся во мрак гостиной, наткнулся на что-то, упал, зашипел от боли в вывернутой руке. Чертыхаясь на все лады, начал подниматься, поднялся, нащупал стену, а затем и выключатель, зажмурился от вспыхнувшего невыносимой болью в глазах света. Вышел на балкон, вдохнул полной грудью свежего, влажного, холодного, отрезвляющего воздуха, пришёл в чувство, ощупал недавние порезы, попытался вспомнить, откуда они. Все тщетно, ни памяти, ни способности связно мыслить. После нескольких минут на холоде начало знобить, стала подрагивать нижняя челюсть, но вместе с дрожью пришла и память. Вспомнилось, как несколько раз в его квартиру, где он пребывал в нирване, стучали, ломились, как разрывался телефон от утренних звонков, пока не кончился заряд, как ему из-под двери утверждали, что знают, что он там, ну, в квартире. Ни знака он им не подал, не хотелось. Пусть думают, что хотят, ему до них дела нет, как и им до него. И только раз он ответил на телефонный звонок. На стационарный телефон, который звонил так, что даже беспробудный пьяный сон не смог защитить Тиля от этой сирены, звонил Пауль. Он справился о делах, передавал приветы, и получил обещание, что Тилль ничего с собой не сделает. На первый взгляд, такое детское и глупое, ну подумайте сами, мужику почти сорок, какие суициды? Так только влюблённые девчонки делают, да и то лет в восемнадцать, не старше. Но именно поэтому оно столько весило. Несомненно, мысли о суициде посещал больную голову солиста, но быстро вымывались оттуда алкоголем и средством от похмелья, но неслышно пускали свои корни в мозгу и подсознании, а потому были обыденными и совершенно не пугали свою жертву. Затем перед глазами возник эпизод, когда он слышал за дверью чужую речь. Это пришёл в очередной раз Рихард. Он извинялся, говорил, что был неправ и что никуда больше не денется. Да только сказано это было уже столько раз, что Тилль даже вслушиваться не стал. Конечно, он порывался поверить и открыть дверь, но порывы были скорее из жалости. Пустить домой Круспе, чтобы тот не замёрз ну улице, не июль всё-таки, обогреть, а потом снова среди ночи услышать звук хлопающей двери. Да, так и будет, плавали – знаем. Тилльхен вернулся в комнату, закурил, тысячную, наверное сигарету и сел на кровать, затушив перед этим свет. У себя перед лицом он видел удаляющийся иногда огонёк – сигаретная искра. Изредка пепел, горячий, обжигающий, падал ему на колени или руки. Но он не чувствовал боли, он вообще ничего не чувствовал. Точнее, не хотел чувствовать, не хотел думать, он вообще ничего не хотел. Он хотел лишь покоя. Знать, что ничего ему не помешает лечь и никогда не проснуться, никто не будет рыдать у его могилы. Разве что, любимая дочь и многие тысячи фанатов, которые думают, что все знают и все понимают, а на самом деле ничерта не понимают, да и не знают. Да, на это он не рассчитывал уже много лет – стать свободным от чужого влияния. Ему не выбраться из этого круга, из этого замкнутого, всеобъемлющего и порочного круга. Да он и не стремился, потому что смысла не было. Он откинул от себя догорающий окурок, опрокинулся на кровать, попробовал лечь поудобнее, но сил для этого недоставало даже в таком мощном теле. Его разум плотно укутывался пеленой нирваны, готовясь навсегда уснуть, а в голове звучала тяжёлая, а оттого приятная мелодия и мерцающий голос говорил ему: Ты заблудишься в этом городе, Не отыщешь дорогу домой. Все кто был с тобой, тонут в омуте И ты снова один под луной. Ты заблудишься в этом городе И никто тебя не спасёт. Сам с собой ты на ринге, на проводе. Твоё время напрасно идёт. Ты заблудишься в этом городе, В твоих венах закончилась кровь. Отражение - это ты теперь, Побеждает тебя вновь и вновь. Ты заблудишься в этом городе, А внутри у тебя чернота. И твой демон снова в голоде, Слепой яростью лижет глаза.