broken (t/b)oys

   Стэнли чего-то лишился. Кажется, очки потерял. Опять. Он везде смотрел, но никак не мог найти, всё вокруг текло акварельными красками, бумага реальности, для этого не предназначавшаяся, вздувалась и мокла.    Каким-то образом Билл всегда оставался чёткой картинкой. Это потому, что Стэнли его не видит, он внушает ему, что тот его видит, на самом деле нет, Билл - это проекция прямо в мозг, минуя всякие там радужки и хрусталики, его увидел бы даже слепой, потому что на самом деле видеть там абсолютно нечего.    Стэнли чувствует холод цепи в его руке и холод в голове, как будто там вдруг починили вентиляторы и теперь всё работает, тикает, ходит, выдаёт такие логично-холодные мысли, что их прямо вот сейчас в печать на белой офисной бумаге скучным шрифтом и с одобрительной галочкой от здравомыслия. Он знает, что его план не провалится: он слишком бессердечен, чтобы провалиться.    Стэнли делает шаг навстречу Биллу. Он не сомневается. Они оба не сомневаются, Билл никогда этого не делал, а Стэнли вот только начал, и это как наркотик, один раз попробовал, и хочется ещё.    Билл говорит что-то безумное, а Стэнли говорит что-то до скрежета зубов нормальное. Нужно бы что-то поменять в этой схеме, она дала сбой где-то на том моменте, когда он одним утром проснулся с переломом рёбер, сотрясением мозга и растоптанными чувствами. Сброшенными с многометровой высоты и потом с садистким наслаждением распотрошёнными, как будто бы от них там ещё что-то осталось, от этого месива, лежащего в луже своих наивных надежд и со страстными одержимостями, вытекающими на асфальт во всей своей красе.    Стэнли лжёт. В основном о том, что он остался прежним, в частности – что откроет портал.    Вселенная будет твоей, Уилли. Нужно просто немного подождать.    Рывок. Это не дело физиологии, так любимой масштабным братом, это дело желания, а уж его-то у Стэнли хоть отбавляй, он страстен в своей бесстрастности, и, кажется, что на эту строчку он наткнулся в случайно забредшем на его рабочий стол истекающем розовой слюной романе. Стэн тогда долго от него отрекался, перекладывая ответственность за тот ширпотреб в мягкой обложке на сестру, но Стэнли-то знал, знал и потом долго цитировал особенно запоминающиеся цитаты, как…    При мыслях о брате что-то щёлкает, и Стэнли понимает, что это замок. Цепь в его руках светится, и он её очень хорошо видит.    Билл разбирается и собирается, как конструктор из тысяч кричащих жёлтых частичек, он начинает что-то понимать на десятой миллисекунде, то есть уже слишком поздно, и теперь он мечется, то складывается, то вырастает, то делится, то умножается, то вдруг берёт из себя корень и снисходит до два плюс два, но всё равно не может выбраться из такого до отвратительности простого кольца, из каких-то пи да полу-блестяще-волшебного железа, теперь вдруг стискивающих его чисто метафорическое горло так, что он чисто метафорически не может дышать.    Стэнли дышит ровно и привыкает к этому вгоняющему воздух в лёгкие чувству обладания кем-то, кто может стать в его руках чем-то, чем-то покорным, чем-то преданным и приносящим всем плохим людям белые тапочки, чем-то игриво подставляющим под его руку голову, только что снятую с надоедливого почтальона, чем-то, отвечающим на команды «сидеть», «лежать», «убить», «свести с ума» и чем-то, подставляющим щёчку для удара и потом старательно создающим себе как можно более реалистичные синяки. Стэнли не знает, его это мысли или нет, но они ему начинают нравиться всё больше и больше.    Пока Билл кажется угрожающе большим, он вспоминает о массовой культуре и мимикрирует под неё, строя себе драконообразный вид, еле умещающийся в немаленьком подвале и таком маленьком человеческом сознании. Пасть открывается и дышит химически и физически неправильным синим пламенем, оно обрушивается на Стэнли и тот чувствует, как его кожа начинает плавиться под обжигающими воспоминаниями, они повсюду, из-за них не продохнуть, вот его травят в школе, вот над ним смеются в университете, вот его выгоняют из исследовательского института и показательно бросают его работы в мусорку, он слабак, никчёмный, тупой, ошибка природы, которая на нём даже забыла, как считать до пяти, мы сломали твой куличик, Стэнли, твой брат болеет дома и не сможет тебя защитить, заучка, задрот, гомик, глотай сопли где-нибудь в углу, фантазируй себе о других мирах и дальше, тут серьёзная наука, нет никаких новых формул, и ты уж точно не одна из них, шестипалый, шестипалый, ваши научные работы экстравагантны и может быть даже несут несколько новых идей, но в остальном это чистый бред, уж простите вашего прямолинейного коллегу, нерд никчёмный, жри землю, нам тут такие не нужны, ты ни на что не годишься, отпусти цепь, отпусти цепь, ОТПУСТИ ЦЕПЬ!    Стэнли делает глубокий вдох и стискивает свою цель в кулаке. Нет. Не отпустит.    Билл складывается, сосредотачивается в канареечном фраке, аккуратной бабочке и в таких непослушных растрёпанных волосах, почти как настоящий, почти как человек, почти как живой, он шагает к Стэнли и набрасывается на него с поцелуем, высасывающим мысли и деловито конструирующим новые, тёплые, радостно-шумящие и задушевно-тихие, яркие незнакомые звёзды в бесконечно глубоком небе, подтаявшее черничное мороженное в придорожном кафе, долгие увлечённые до трясущихся рук ночи в лаборатории, он что-то шепчет на ухо в постели и тащит за руку в магазине комиксов, другие планеты проплывают фиолетовыми облаками новых законов физики, и звёзды пульсируют неловкими поцелуями, они вместе смеются и свешивают ноги с крыши, не смотря вниз, это рядом, это просто, счастливая жизнь за одну правильную мысль, где ещё найти такое выгодное предложение, ну же, Стэнли, мальчик, любимый, я здесь, я всегда буду рядом, я всегда буду любить тебя, отпусти цепь…    Стэнли отталкивает его, и Билл обиженно идёт рябью и вновь становится летающим треугольником.    - Трюки кончились?    - Ты поумнел, очкарик, признаю! И что с тобой такое приключилось? Где тот жалкий задрот, который не мог и двух мыслей связать?    - Его пытался использовать демон разума, чтобы уничтожить вселенную, а когда понял, что не получается, шантажировал смертью брата, господи, я был готов поверить тебе, я был вот настолько близок к тому, чтобы дёрнуть за рычаг, я верил тебе… Я любил тебя.    - О да, это уж точно! – мигает Билл, - И знаешь, что? Ты может быть и нашёл весь этот хлам, настроил под себя, научился противостоять ментальным атакам, но как ты был сопляком, так и остался. Ну, ты поймал меня, слушаюсь и повинуюсь. Давай, отдай приказ.    Стэнли поперхнулся собственными мыслями. Что-то сидит где-то в самом центре, не давая сказать ничего путного. Если скажет – назад пути не будет, альтернативы обрубаются, как в Копенгагенской интерпретации, всё, конец, монетка упала и нет больше никаких для неё лазеек упасть иначе. Стэнли что-то потеряет. Насовсем. Что-то даже важнее, чем очки.    - Так я и думал. Аплодисменты тебе за представление, было весело, можешь ехать на гастроли и соберёшь аншлаги! Ты жалок, как и все люди, Стэнли. В моей вселенной вас бы не было. Там было бы больше метана, диэтиламида d-лизергиновой кислоты и коктейлей с текилой.    Десять миллисекунд Стэнли колеблется, но вентиляторы начинают работать, ток начинает идти исправно, и он сжимает цепь ещё крепче. Отпустит – и всё сначала. Не с ним, так с кем-нибудь другим, снова эта ошибка кода вселенной вкрадётся в чей-то мозг, будет добивать чью-то программу и потом полетит дальше, вертя в руке элегантную тросточку и смеясь электронным смехом, нет, он этого не допустит, он учёный, он умеет делать правильные выборы, и этот выбор – самый правильный выбор из всех неправильных выборов, которые он когда-либо делал. Это не месть, это справедливость, - печатает автор романа в мягкой обложке и гордится собой.    - Превратись в человека, - говорит Стэнли.    - Что ты сказал? – ещё ни разу Билл не говорил на такой неуверенно заискивающей частоте. Стэнли полностью принимает мысль, что ему это нравится.    - Ну, как ты это делаешь. Давай. Сейчас.    - Нет, - скрежещет Билл, - Я не… Я не… Я не… - в нём как будто бы что-то ломается, хрустит под ботинком и жалобно доигрывает последние ноты, он разбирается на части, но теперь не по своей воле, и они отрываются кусками, он кричит, ведь его режут, перекраивают, сшивают грубыми нитками, отдирают, когда он начинает сопротивляться, и снова пришивают, переписывают все строчки, удаляют то, что когда-то называлось «свободой воли», the file was not found, please, try again, он корчится на полу, пытаясь ухватить остатки себя, изувеченные до неузнаваемости или просто уничтоженные, добитые с холодной маниакальностью и стёртые до замолкшего «ничего».    - Это было бы не больно, если бы ты не сопротивлялся, - слышит свой голос Стэнли.    - Больно? – скрипит Билл, - Больно?! Ты, жирный мокрый мешок мяса, отрыжка вагины, последняя мразь, я не чувствую боли! – он дрожал и при движении смазывался по краям, цвет фрака тоже был повреждён и теперь мигал, уходя почему-то в люминесцентно-голубой. Стэнли подумал, что это неплохо. Ему определённо нравится этот цвет. – Ты сдохнешь, рано или поздно ты сдохнешь, станешь удобрением и будешь гнить, пока ничего не останется. Ты думал наказать меня, ты думал удержать меня, ну так вот тебе последние новости, шестипалый урод, между этим моментом и моментом твоей смерти для меня всего ничего.    Стэнли наблюдает, как ошибка начинает прокрадываться и в волосы, прядь за прядью меняя цвет.    Ты всё сделал правильно. Теперь он никому не навредит.    - Твои сведения немного устарели, - говорит Стэнли и улыбается, улыбается, потому что только это и остаётся делать, когда монетка упала в бездонную пропасть. – Ты ведь знаешь, что такое наследственность?    Билл весь передёргивается, на мгновение режется, как на разделочной доске, но потом снова собирается и пытается придумать себе выражение лица.    - Добро пожаловать в семью Пайнсов, Билл. Теперь ты с нами надолго.    Он почему-то так и остаётся сидеть на полу, в своём голубом фраке, где только парочка битых пикселей осталась жёлтыми, и смотреть куда-то в минус, даже не стараясь синхронизировать тени на себе с источниками света.    - Ты ничего не хочешь сказать? – спросил Стэнли.    - Чем могу служить, ублюдок? – монотонно тянет Билл.    - Ты всезнающее и всевидящее существо, так? Скажи-ка мне, куда я подевал свои очки?