Белое

12.01. Я заметил это одним из первых. Возможно, были другие. Возможно, они вышли с медикаментами или оружием. В первом случае, наверняка, погибли. Их разорвали на куски и сожрали заживо, шприцы с лекарствами бились о стены, словно сердца больных аритмией. Жаль. Те, кто с оружием, продержались дольше. Пуля за пулей — время отмеряло оставшийся век, до истечения тысячелетия минуты и часы можно обозначать выстрелами. Отголоски некоторых я слышал, хотя мы успели раньше, потому что я понял, потому что я увидел симптомы до того, как стало слишком поздно. Кто виноват? Вирус Эбола. Он мутировал, перекинулся с черного континента в захиревшую старуху-Европу. А может быть, его перехватили русские, заперли в своих лабораториях и Herr Putin сделал то, чего не удавалось никому прежде, разве только, в фантастических фильмах и книгах про глобальные катастрофы. Вирус пришел к нам, потоптался на пороге, а потом скользнул под обеденный стол. Рождественский стол. Может быть, он даже выпил немного пунша и закусил засахаренным яблоком. Во всяком случае, первых зараженных я увидел после Рождества. Они были... "Белые". Это очень трудно описать. Первые стадии болезни не похожи ни на что. Никакой лихорадки, тошноты или рвоты, нарушений пищеварения или каких-либо других очевидных симптомов. Просто белые пятна. На пальцах, ушах, над веками. В первый день нового года, я метался по полупустым с похмелья улицам Берлина, и увидел девушку из турецкой диаспоры — смуглая, она будто покрылась пятнами витилиго, и мне, приличному европейцу, следовало бы отвернуться, но я смотрел на нее, смотрел на похожее на растопыренную ладонь пятно над ее веком, и понимал, что никакое это не витилиго. На ладонях у нее были шерстяные перчатки — белые в желтую полоску. С открытыми пальцами. Под ногтями тоже расплывались пятна. Тогда я понял. Это было наитие. Откровение. Почти как у святого Иоанна, вот только ко мне Апокалипсис явился в метро, пропахшем металлом, дешевыми духами и грилем и соусами турецкой кухни. Та девушка обернулась -вероятно, заметив мой пристальный взгляд, и проворчала что-то, дергая плечом. Вагон звенел и бренчал, наигрывая мелодию, из которой, может быть, сложился бы новый альбом. Но я стоял, прижавшись спиной к холодному стеклу, и видел белое. Снег. Зеркальные витрины. Запорошенные крыши. И метки на коже людей. Все началось позже — всего пара дней или несколько часов. Мы с Алексом успели сбежать. Или нет. Или нет. 13.01. Алекс спрашивает меня: где сейчас может быть его семья? Перед Рождественскими каникулами они уехали в отпуск. Насколько я знаю, к дальним родственникам в Македонии. Алекс тоже собирался поехать, но повздорил с супругой, хлопнул дверью — он всегда был скор на такие решения, — и остался. Его жена мудрая женщина, предпочитает просто переждать напряженные моменты. Просто закрыть дверь, сесть на самолет и забыть о неприятных словах, неприятной погоде — зима выдалась холодная, промозглая, с туманами достойными Лондона и Сайлент-Хилла разом. Я надеюсь, семья Алекса сейчас в безопасности. Я надеюсь, белое до них не добралось. В таком смысле я ему и отвечаю, он не спорит, но я не провидец и не пророк, несмотря на то, что учуял "белое" прежде остальных; увы, сверхспособностей и телепатии мне не выдали. Я не знаю, что с ними случилось. По телевизору политики во главе с Меркель убеждают, что все хорошо. Иногда даже включают рекламу. Кому сейчас нужны банковские вклады с выгодными процентами и зубная паста, защищающая эмаль? Все врут, конечно. Алекс кричит на меня, чтобы я отпустил его, позволил вернуться в город, позвонить родственникам и найти семью, уехать, снова уехать. Я качаю головой. Ему страшно, мне тоже. Мы совершенно равны. У меня охотничье ружье. Алекс поглядывает на него блестящими глазами: в них отражается серебристый металл ствола. Я не доверяю ему ружье, и не только потому что Алекс стреляет приблизительно так же, как управляет атомной подводной лодкой — хотя, наверное, управлять лодкой легче, сейчас везде электронные мозги, и они значительно умнее органических. Кое в чем я должен быть уверен. Ружье — это уверенность. За окнами лесной хижины падает снег. Голые деревья протягивают костлявые многопалые ладони-ветви к небу, но сугробы все равно пожирают их, сантиметр за сантиметром. Белое — это неизбежность. Алекс понимает, на самом деле. 13.01. (Вечер. Или ночь) Генератор работает с монотонным жужжанием. Вторые сутки я решаю мучительную дилемму: отключать или нет, у нас не так уж много дизеля, но вчера он включился с пятого раза, а если работает — то работает без перебоев. Охотничий домик принадлежал одному из моих друзей. Марку. Так его звали до того, как по лицу медузой расплющилось белое пятно, а потом запали глаза, отвисла нижняя челюсть, изо рта потекли сгустки, похожие по виду и запаху на комки прогорклого творога. Его рвало собственными внутренностями, но крови не было, белое на снегу незаметно. Снегопад не останавливается, между прочим. Домик одноэтажный, в самой чаще — до трассы километров двадцать или тридцать. Мы добрались сюда на совершенно не подходящим для зимы за городом "хюндае", и теперь машина, укрыта снегом и похожа на могильный курган. Я думаю о рождественских огоньках. Среди них много красных. Они высвечивают белое, и белое становится красным. Парадоксально, это успокаивает. Мы убегали из города налегке, взяли только самое необходимое. Я свой телефон где-то потерял, Алекс прихватил айфон, но здесь датчик антенны частенько показывал "крестик" и прежде. Даже не знаю, существует ли еще сотовая связь. В любом случае, контактов с внешним миром у нас не осталось. За исключением плохо работающего телевизора — его включаю раз в сутки на пять минут, ровно в семь утра — часы механические, можно не экономить энергию. В новостях ничего особенного. Только на лицах дикторов я порой замечаю легкие... помехи. Белые. Белые помехи. Сегодня красивая девушка с правильным берлинским выговором смотрела на меня абсолютно непрозрачными бельмами и улыбалась, как будто приглашая полюбоваться. Если бельмо ткнуть пальцем — оно лопается мокрой гнойной язвой. Ее глаза стали гуммами-колыбелями вируса, а она ничего не заметила. Я схватился за ружье. Алекс подскочил со своего места и попятился, натыкаясь спиной на грубо сколоченную столешницу. Он едва не сшиб низко висящую оленью голову. — Мы должны вернуться, — проговорил он, когда я отложил ружье. Я только вздохнул. Алекс все время твердит одно и то же. Что нужно проверить еще раз. Что все наладилось в "большом мире". Иногда его накрывает стадией отрицания, и он орет, срываясь на визг, будто нет ничего белого, кроме сугробов, будто не существует вируса. И тогда я улыбаюсь ему. Ничего удивительного. Довольно трудно привыкнуть к мысли "мира больше нет". Я сам к ней не привык, если честно. 14.01. (полночь) Алекс проснулся. Он думал, что я не услышу шаги, но я услышал. Он старается не шуметь, но наше убежище деревянное, половицы скрипят, а тишина вокруг оглушающая, огромная, почти как снежное небытие. На ночь я выключаю весь свет, закрываю окна шторами и затыкаю щели. Темнота контрастна белому. Меня устраивает. Алекс проснулся и стал ходить из угла в угол. Я подумал, что ему нужно выйти — в охотничьем домике все удобства на улице, но я просил Алекса будить меня, если что. Просто удивительно, насколько современный человек зависит от горячей и холодной воды. Почти как от электричества. Алекс как-то оговорился, что боится темноты. Кажется, позавчера. Или три дня назад. Мы тогда еще открыли банку тушенки, а он перевернул ее, неловко задев краем ладони — прямо на пол. Тушенка плюхнулась на доски раздавленной медузой. Алекс повторял, что не собирается это есть, но я собрал сколько мог, прокипятил — благо, холодной воды, снега довольно, и получилось недурно. Никаких щепок в языке. Честное слово. Алекс отказался есть, и я довольно резко заявил ему, чтобы радовался хотя бы такой пище. Он сжал кулаки и долго смотрел в окно. Я гадал на мысленной ромашке: сколько будет упреков? Намного больше, чем лепестков. Сравнимо с количеством снежинок. Но он промолчал, и я неловко улыбнулся: ничего страшного, это была не последняя банка. Сколько именно, не знаю. Довольно много. Считать — плохая примета. "Мене, текел, упарсим", и прочее в таком духе. Алекс проснулся и ходил из угла в угол полчаса или час, в темноте и тишине секунды разбухают до часов. Я старался дышать ровно. — Ты мог бы меня разбудить. Но не выдержал, конечно. Я выбрался из спального мешка. Алекс спит на диване, диван здесь один, зеленый и плюшевый, как дешевая игрушка. Едва различимый силуэт взмахнул руками и заметался, словно птица в ладонях. Птицы ненавидят прикосновения. Алекс вообще-то тоже. — Я... Он осекся. Я потянулся за ружьем, и силуэт отпрянул. Ружье? Ах да. — Снаружи опасно. Я тебя провожу. Я наощупь добрался до двери, долго отпирал, возился с защелками и замками, наощупь это гораздо сложнее, чем при свете. Руки у меня видят лучше глаз, но все равно потребовалось немало времени. За спиной я слышал, осязал дыхание. Мне хотелось обернуться. — Давай вернемся. Эрнст. Вернемся. Одно и то же. Алекс проговаривал по слогам, точно ребенка убеждал. Белый вирус? Конец мира? Это ерунда, ведь надо принять горячий душ и подзарядить мобильное устройство. Так они и погибли. Большинство. Надеюсь, что не все. — Алекс. — До трассы. Только до трассы. До заправки. Нам ведь нужно топливо для дизеля, ты сам говорил, генератор скоро "сядет"... Мы проверим, как оно и вернемся. Мы ничего не станем трогать. Ничего... заразного. Хорошо? Он умеет говорить убедительно. Вот только в самом густом мраке, стоит смежить веки, и я вижу улицы — переполненные и пустые одновременно; перевернутые автомобили, разбитые стекла витрин, и люди, похожие на огромных разбухших от сукровицы опарышей. Белое на белом. Опарыши ползут с неотвратимой медлительностью, вбирая в себя камни и осколки железа, разбрызгивая пахнущий прелыми пролежнями сок. Все белое. — Нельзя, — но дверь я чуть приоткрыл, и снаружи влетело облако морозного воздуха. Я подошел к Алексу и обнял его. — Нельзя. Прошу тебя. Потерпи. Я повторяю одно и то же, каждый день. Генератора хватит еще надолго, как и тушенки с концентрированным картофельным пюре. А вот моих уговоров... не знаю. 14.01. В глубине души я сознаю, что веду себя неверно. Я обращаюсь с Алексом, словно с ребенком, но если когда-то разница в двадцать с лишним лет действительно могла считаться "в мою пользу", то теперь скорее я — старый маразматик, а он — разумный мужчина. Алекс нетерпелив и испуган. Но я тоже. Мы ничем не отличаемся. Кроме ружья, конечно. Я не хочу доверять ему ружье. Не хочу. Это его гарантия — не моя, его — в первую очередь. Ружье. 11.01. 14.01. Дневник стоит вести хотя бы для учета календарного времени. В глубине души я тоже не верю, что оно закончилось, камни разбросаны, но однажды будут собраны, а мой дневник присоединится к этим камням. Глупая надежда. Все, что у меня осталось. Алекс тревожится за семью, а у меня даже нет шансов найти свою бывшую жену, дочь и ее детей, мы не общались много лет, и вряд ли, даже если они спаслись, то вспомнили обо мне. Я просто не думаю об этом. У меня есть Алекс, вполне достаточно. Сегодня мы гуляли недалеко от дома и увидели оленя. Я поднял ружье, чтобы подстрелить животное, но Алекс покачал головой. Олень смотрел на нас миндалевидным коричнево-лиловым глазом. Потом вспрыгнул, высоко поднимая копыта, и убежал, оставляя мелкие зарубки следов на свежем снегу. Алекс улыбался ему вслед, и я тоже. — Давай заведем какую-нибудь зверюшку. Хоть белку, — сказал Алекс, кутаясь в высокий воротник. Ко лбу прилипла довольно сальная прядь волос. Нам обоим следовало бы хорошенько вымыться. Надо сегодня это организовать, конец света или нет, нельзя позволять себе опускаться. Вымыться и побриться. — Белку. — Да, ну или... кошку. Жаль, не прихватили пару котят. — Кошку пришлось бы кормить. У нас не так и много припасов. — Знаю. Алекс отмахнулся и отпрянул, и на мгновение взгляд у него сделался оленьим — но не настороженным, а испуганным. Тогда я сказал про ванну, пообещал сегодня разогнать генератор на полную катушку. Конец света или нет, нельзя отказываться от маленьких радостей. Возблагодарим Господа нашего за них. Или кого-нибудь еще. Кого-нибудь очень... белого. Черт возьми, я ведь всегда был почти атеистом. 14.01. одним словом, тот же день. Кажется. Я ни в чем не уверен. Алекс забрался на чердак — если только пространство в полтора метра высотой можно назвать так, и нашел там коробку толстых свечей, рождественскую гирлянду с ангелочками, старые сапоги и бутылку виски. Еще ворох пыли, тряпки и пару дохлых пауков, но все равно залезть стоило. Свечи полезней всего, но виски мы оба обрадовались больше. Алекс хотел зажечь свечи, я сначала посоветовал экономить, а потом согласился на одну. Свечи толщиной в мою руку, одной хватит часов на двадцать. Ладно уж, пусть горят. Генератор заглушили. Охотничий домик пахнет деревом и старыми тряпками, и весь похож на заброшенный чердак. Но отлично держит тепло. Лед у нас был не кубиками, а сам виски — в жестяных стаканах. Но это неважно. — Когда все закончится, я неделю просижу на Ютубе или буду смотреть самые дебильные ток-шоу, — сказал Алекс. Он сидел, поджав ноги, в "закрытой" позе. Мы все-таки устроили подобие душа, Алекс распустил влажные волосы и нетерпеливо отмахивался. Я предлагал срезать, он отказался. Я не стал настаивать, каждый держится за мелочи, и раз уж он не знает, какая судьба постигла его семью, по крайней мере, может контролировать прическу. Это не так уж мало. — Страшный суд, — Алекс обернулся и указал кивком на стену. Там действительно висела довольно плохая репродукция Яна ван Эйка. Какого черта Марк повесил на стену этот далеко не оптимистичный сюжет? Наверное, хвалился перед возможными гостями хорошим вкусом. А может, курил псиллобисцины и смотрел как мелкие сепийные фигуры демонов, грешников и прочей нечисти оживают, ползают по холсту, словно тараканы, обретают пахнущую торфом плоть и кусают его за пальцы. Марк был своеобразным человеком. К счастью, запасной ключ от этой хижины он хранил в щели между балками; человеческий рост плюс вытянутая рука. Алекс поболтал виски с растаявшим снегом. Поставил стакан на стол. — Или нет никакого суда. — Или нет, — согласился я. Белое — не суд. Всего лишь болезнь. — Та девушка в метро, — я продолжил. — Она была только первая. Алекс, я все еще думаю, она тоже стала... личинкой? Разбухла, побелела, стала блевать ошметками гнили? Или осталась "пациентом-нуль", тифозной Мэри? Алекс скрежетнул зубами. Я испортил ему аппетит. Хотя тушенка все равно не лучшее блюдо. — Я хочу в нормальную жизнь. Эрнст, прошу тебя. Пообещай, что завтра... хорошо, послезавтра. Через неделю. Мы съездим хотя бы к заправке. Одно и то же. Он постоянно говорит одно и то же. Я невольно погладил хромированную гладь стволов. Ружье лежало рядом, спокойное и мирное. Оно подсказывало: почему бы и нет? Все равно нужно раздобыть дизеля, и я сумею пробить пару раздутых ходячих трупов, потому что они медлительны, как садовые слизни. Но обещать я не мог. Алекс вздохнул. — Мы не можем просидеть здесь вечно. Боже, Эрнст, я бы сейчас все отдал за пульт от телевизора и работающий планшет. С вайфаем. Или три-джи. Я развел руками — взгляд Алекса мелькнул точно между моей ладонью и ружьем, почти осязаемый, как мелкий камушек. Или аккуратно слепленный снежок. — Знаю. Согласен. Нельзя. Ты ведь сам понимаешь. Опять этот проклятый тон. Я осекся. — Извини. Алекс пробурчал что-то сквозь зубы и долил обоим виски. 14.01. 15.01. Будь все проклято. 16.01. (Черт возьми, наверное. Неважно) Какого дьявола он это устроил? 17. Время сорвалось с цепи. Надо вернуть его на место. Буду считать, что сегодня семнадцатое. 17. Тот же день. Точно. Какого дьявола он это устроил? В тот вечер все было не так уж плохо. Бутылка виски и наконец-то закончившийся снегопад, если не рай и не идиллия — слишком холодно и мало фруктов на деревьях, то все же подобие рождественского уюта, даже надежды. Я почти верил, что мы сумеем жить дальше, и почти согласился сделать вылазку к автозаправке. Или в ближайший населенный пункт, тут вроде недалеко какая-то деревня. Виски. Проклятый виски со снегом и кое-чем еще. Я никогда не думал, что Алекс способен на такое, и в тот вечер ничего не предвещало, но он всегда был отличным актером, пускай и не играл "Гамлета" в Национальном театре. Когда мы убегали, я прихватил пачку своих таблеток. Я считаю себя здоровым человеком, но все же мне далеко не двадцать, и даже не сорок. Алекс знал про таблетки. И что они растворяются в алкоголе. Я не помню, как вырубился. Проснулся от гулкой тишины и пустоты в целый космос размером. Я дернулся и потянулся за ружьем, голова раскалывалась, рот обметало сухой горечью. Ружья не нашел. Сквозь ломящую боль в черепе, не сразу сообразил в чем смысл пустоты. Генератор молчал и наше убежище выстудило, меня трясло от холода, пока я медленно вспоминал подробности, складывал два и два, точно умственно-отсталый; шатаясь и наталкиваясь на мебель добрел до чайника со стылой водой. На зубах скрипнуло налетом. Я шарил в пространстве, словно слепец. Я искал Алекса. Или ружье. Не знаю Я не нашел ни того, ни другого. И тогда в одних джинсах и свитере выскочил на улицу. Я боялся опоздать. На свежем снегу лежала россыпь следов. Они путались, беспорядочно петляли, я невольно подумал о лисе и погоне. Собаки ловят лис. Я был собакой. Клянусь Богом, я не хотел никого ловить. Я хотел, чтобы... Мы выжили. Чтобы белое миновало. Следы казались перепутанными нарочно, но Алекс умел прятаться и уходить от погони немногим лучше, чем я — изображать из себя следопыта. Мы люди из города. Мы прожили свои жизни в благополучных каменных коробках, жалуясь на политику, курс евро и засилье турецких эмигрантов. Худший ночной кошмар — просрочка по ипотеке или смертельный диагноз от вежливого доктора. Я брел по лесу наугад. Я хотел найти Алекса. И ружье. Вдвоем — и с ружьем, конечно, — у нас был шанс, а по одиночке — нет. Жаль, что Алекс так и не понял. Следы вытанцовывали неровный круг возле машины. Снег смахнули с крыши и колес, но похоже, завести "хюндай" не вышло. Бензин закончился? Не помню. Помню, добрались... и заглохло. Я позвал Алекса. Никто не ответил. Ноги проваливались в сугроб по колено. Еще болела голова, в переносицу как будто забивали очень тупой гвоздь. Я шел среди голых черных деревьев, и когда поднимал голову, небо казалось исчеркано неврастеническими каракулями. Иногда я останавливался и звал. Тридцать километров до заправки. Если знать, куда идти. GPS закончился. Карты тоже. Я нашел дорогу к охотничьему домику по памяти, а вот Алекс не знал пути. Я пытался успокаивать себя: лес неопасен, он ухожен и подстрижен, цивилизация не растворяется так быстро. Заблудиться невозможно, обязательно выйдешь на дорогу или к указателю. Но деревья жались друг к другу все гуще, нетронутый снег напоминал саван. Несколько раз я потерял след. А потом вышел на трассу; выбрался из оврага прямо к дорожному знаку "двадцать миль до заправки". И Алекса увидел почти сразу. То есть, сначала не совсем его. Сначала — машину; добротный БМВ, вместительный бюргерский автомобиль, солидный и грузноватый, наверняка, как и его владелец. Вот только бюргеры закончились, их проглотили пятна, похожие на витилиго. Алекс стоял, прислонившись к темно-коричневому глянцевитому боку, заглядывал в боковое окно. Ружье волоклось по асфальту, словно консервная банка, привязанная к хвосту собаки. Алекс держал его неправильно. Я замешкался на секунду, дух перехватило. Алекс заметил меня, неуклюже вскинул "жестянку". Ружье он держал неверно. Он мог пораниться. — Алекс, — сказал я ему, медленно переступая — правая-левая нога, руки подняты ладонями вверх; коричневая машина не сдвинется с места, она вроде театральной декорации и на самом деле сделана из картона. В глаза било мандариново-оранжевое солнце. Я зажмурился. — Эрнст, — сказал Алекс, и неловко поднял на меня ружье. Я представил, как Алекс возится еще мгновение, гребень приклада соскальзывает, бьет в подмышку. Нажимает спусковой крючок. Я представил дыру в собственной груди — или животе, если повезет меньше. Края раны истекут закатом. На самом деле, нет. В смерти ничего красивого. — Все хорошо, — солгал я, и сделал еще один шаг навстречу двум темно-хромированным отверстиям. Алекс весь трясся. БМВ изрыгнул сизое облако выхлопных газов. — Отдай ружье. Его палец метался по прикладу, дуге — и избегал крючка. Он боялся нажать случайно. Мысль об этом наполняла меня какой-то счастливой нежностью, словно снился радостный сон о детстве. — Нет. Мы уезжаем. Уходи. Фрау..? Он глянул сквозь стекло. Дверь приоткрылась. На мгновение я согласился: хорошо, уезжай. Мы не единственные незараженные — черт возьми, пускай; если какая-то незнакомая фрау о тебе позаботится лучше, решай сам. Если только это было решение, а не тоска по вай-фаю и зарядке от телефона. Проклятье. Я все еще на него злюсь. Совсем немного. Я не должен злиться. Он не виноват, мало кто сумел бы остаться в трезвом рассудке; кстати говоря, вовсе я не пример. Совершенно — нет. Я был готов отдать незнакомой женщине Алекса, но когда дверь БМВ приоткрылась, оттуда поползло раздутое месиво студенистой плоти. Оно еще немного напоминало человека — рука-блеклая медуза с синеватыми прожилками, радужные блики, на пленке-коже. Голова разрослась древесным грибом Неужели Алекс не видел? Неужели он думал, что это существо — еще человек? Неужели... Не знаю. Я не стал тратить времени на размышления, кинулся наперерез, прежде чем гнилостная плоть соприкоснулась бы с Алексом. Тварь ударила меня в пах дверцей машины. Я рванул на себя Алекса, мы оба покатились под откос в сугроб. Ружье он выронил, а я успел перехватить — боль в паху и животе пульсировала и колотилась кровью в висках, но приятная металлическая тяжесть снова подарила ощущение контроля. Я снова мог защищать Алекса. Алекса, который набросился на меня сзади, повис на свитере, ткань треснула. Алекс царапался. Я не обращал внимания: зараженная ползла на нас. Голова-гриб шелохнулась взад-вперед. Гноящаяся туша медлила. Вирус «белого» делает жертв тупыми и медлительными, возблагодарим же Господа за маленькие радости. Кажется, я уже это писал. Кажется, повторяюсь. Неважно. Я выстрелил два раза. Первый разворотил то, что осталось от грудной клетки — потроха выцвели, и напоминали лабораторные препараты, годами хранимые в формалине. А вот между ног потекло красным, только слегка разбавленной гноем кровью. Тогда я выстрелил снова. Голова лопается со звуком, напоминающим раздавленное яблоко. Не то, о чем бы я хотел вспоминать. Алекса вытошнило на снег, он замерз и был напуган, но не сопротивлялся, когда я привел его домой. Ничего не говорил. Что сделано, то сделано. Ружье у меня. Мира больше нет. Все, что делается — все к лучшему. 17.01. Все еще тот же день. Алекс не произнес ни слова. Я имею в виду: с того дня, как мы вернулись. Он ничего не ест, только изредка пьет талую воду. Кажется, у него жар. Проклятье, это несправедливо. Это ведь я пошел в свитере, а он был в дутой куртке и даже с дурацкой вязаной шапкой на голове. Аспирин. Аспирин поможет. Это всего лишь простуда. 18.01. Я во всем виноват. 18.01. (позже) Всего лишь простуда, пожалуйста, пожалуйста, пусть будет всего лишь простуда. Пожалуйста. (число не указано) почти не двигается не разговаривает хотел осмотреть его не позволяет прикоснуться я знаю именно таковы симптомы или нет или возненавидел меня я спас его я хотел спасти его так точнее убирайся вот и все что он мне говорит волосы закрывают лицо как темный саван под ним я боюсь увидеть белое как снег как искренность 23.01. или другое число, черт его подери Я все-таки осмотрел Алекса. Это было все равно, что прикасаться к больному столбняком: он напрягся, мышцы задеревенели, он смотрел на меня с ненавистью. Я знал, что увижу. Я заметил это первым — в самом начале, и теперь. Пятно совсем крохотное, на мизинце левой руки, очертаниями похоже на Австралию. Рука теплая, я осматривал без перчаток. Я могу заразиться. Ну и что? Я держал ружье наизготове. Алекс закричал. Я знал, что должен выстрелить, но он кричал, потом стал всхлипывать и умолять, и это был его голос — не чудовища, не раздутой личинки, кишащей спорами или вирусом, или пророщенными зернами болезни, похожими на пшеницу из коробки с китайской едой. Я не смог. Не знаю, что делать. 23.01. Придумал. Это безумие. Мне все равно. 23.01. Нельзя тянуть. Надо торопиться. Например, связать для начала. Алекс ослабел от истощения, и только всхлипывает или кричит, поэтому справиться с ним будет несложно. Потом я накормлю его бульоном из тушенки. И дам виски. Еще осталось. Хотя нет. Виски сначала: как обезболивающее и антисептик. — Прости, — сказал я ему. Нужно прокалить нож. Все будет хорошо. Я не медик, у меня никаких данных о механизме распространения инфекции, но Алекс пока еще... настоящий, а на мизинце всего лишь пятно. Все будет хорошо. 26.01. наверное? Не знаю, снова сбился со счета. Вот как это было. Алекс умолял. Просил зажечь свет и "посмотреть получше", потом стал ругаться и твердить, как заведенный: нет у меня никакого "пятна", я чист, я не заражен. Мне оставалось стоять рядом. Гладить лакированный приклад и прохладное железо. Все еще мог выстрелить, но в другой руке у меня были веревки, и я улыбнулся Алексу: — Потерпи немного. Он соскочил и кинулся бежать. Он бросился всем телом на окно, запнулся о тумбочку. Телевизор рухнул с грохотом, но почему-то не разбился, эти старые штуковины делали на совесть, всегда говорил, что сейчас сплошное дерьмо, не то, что раньше. Он Алекс сжимался и прятал пальцы, когда я связывал его и шептал: прости. И еще: я помогу тебе. Я заставил его выпить виски из горла. Он захлебнулся, долго кашлял, пахнущая спиртом и солодом жидкость потекла на зеленые подушки. Виски и огонь. Генератор едва работает, в доме холодно, но экономить на дезинфекции я не мог. Я прокалил нож и приступил к делу. Только мизинец. На мгновение руки у меня задрожали и я едва не отшвырнул нож прочь, но вспомнил раздутую тушу с синюшными волокнами вен в прозрачной плоти, запах протухшей рыбы и голову-древесный гриб. Выше второй фаланги. Одним ударом. У меня нет медицинского образования, однако палец — это всего лишь палец. В последний момент нож сорвался — скрежетнул о кость, и палец повис на клочке мяса, похожем на влажную красную тряпочку. Алекс завыл, у него закатились глаза, в уголке рта почему-то запеклись капли крови. Все лицо было в брызгах, словно в красных прыщах. Я постарался не думать о заражении. Пришлось счищать эту красную мякоть. Затем я снова прокалил нож и прижег. Пахло свежим бифштексом. Желудок скрутило, и Алекс тоже закашлялся, на сей раз — пустой рвотой, какой-то жидкостью с запахом желчи. Я залил рану виски, и перевернул его голову вниз, чтобы не захлебнулся. — Прости, — повторял я. И еще: — Все будет хорошо. Он кричал еще час или два, а потом уснул, или потерял сознание. Я всю ночь просидел рядом, трогая пульс и проверяя, не ушел ли жар. Должно было подействовать. Должно. 26.01. (позже) Хорошие новости. Алекс пришел в себя. Попросил пить, а затем я кормил его фирменным "рагу из тушенки". Он даже поблагодарил меня — так церемонно, словно мы присутствовали на официальном обеде, и ели омара под Дом Периньон. — Ты бы все равно это сделал, правда? — сказал он. — Сделал что? Спас тебя? Даже не сомневайся. Прозвучало резковато, но я и впрямь разозлился. Я меняю ему повязки каждые четыре часа. Ну или четыре или шесть. Трудно отмерять время. Я почти не сплю, наблюдая за ним — не пошло ли заражение дальше, чиста ли рана. Время огромно и пусто. На улице идет снег. В охотничьем домике на краю мира холодно и тоскливо. Правда, свечи горят, и ручка еще пишет, таким образом я заполняю бездну. Нет, я не ждал благодарности, но... Почему-то я думал, что он поймет. — Ты отрезал мой гребаный палец, — по слогам проговорил Алекс. Ругательство прозвучало неуклюже, как у школьника. — Там было белое. Что еще я мог ответить? Только правду. Правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой, если верить Уайльду. Алекс засмеялся, а потом снова замолчал. Я надеюсь, он простит меня. Лишь бы белое не пошло дальше. Этого не произойдет. Я уверен. Я уверен. (пусть будет) 28.01 (на самом деле, я не знаю) Алекс чувствует себя лучше. Все еще молчит, но позволяет менять перевязки и даже два раза улыбнулся. Не знаю, о чем он думает. Я принес ему айфон. Гладкий, темный, неживой. Холодный экран, единственная круглая кнопка. Алекс тронул его здоровой рукой и отвернулся. Я стоял рядом, размышляя убрать ли айфон или нет, Алекс решил за меня — забрал свою вещь и спрятал под пахнущую прогорклым жиром диванную подушку. Прости, сказал я ему (Алексу, не айфону). Вот все, что есть. Я стараюсь. Я отрезал ему палец, но я всего лишь хочу, чтобы мы выжили. Ружье, нож и генератор. Надо добыть дизеля. Осталось на пару часов, не больше. Я пишу наощупь, экономя свечи. На улице мороз — градусов пятнадцать, не меньше, снега нет, но сугробы по-прежнему возвышаются могильниками. На стене оленья голова с мертвыми глазами, все хочу ее снять и выбросить куда-нибудь под дерево. Экономлю (дизель) силы, приношу воды, в выстуженном доме она медленно тает, но Алекс просит умыться, и я тоже зачерпываю из эмалированного таза. Тушенки и макарон еще достаточно. Их можно нагревать на свечах. 29.01. Пятно на локте. Огромное, как Тихий Океан. Я стоял минут десять, смотрел и шевелил губами. Затем потекли слезы. Надеюсь, Алекс не заметил. Резать еще раз? Или выстрелить? Мне нужна монетка. 30.01. Я все еще не решил. Я не могу. Просто не могу. Накалить нож, рубануть чуть выше локтевого сустава. Рука — не мизинец, Алекс слаб, в первый раз он потерял много крови и до сих пор не оправился. Может быть, он умрет теперь. Или нет. Я потерял сутки, пятно созрело от желтоватого налета до выраженной белесой язвы, огромного пузыря неправильной формы, под ним сукровица и мелкие хлопья, похожие на аквариумных рыбок. Выстрелить гуманней. Я не могу решиться. 31.01. Я знаю, что делать. Хромированная гладь пахнет снегом и свежестью. Алекс будет первым, а я запоздаю лишь на мгновение. В конце мира нет атеистов, и может быть, мы встретимся еще. До рассвета час или полтора. Сквозь серую марлю зимнего горизонта проникает солнце. На случай, если дневник найдут: мое имя Эрнст Хорн, в мире до катастрофы я был музыкантом. Алекс — это Александр Вельянов, мой друг, почти тридцать лет мы вместе. Я заметил катастрофу одним из первых, но я никогда не был героем, избранным или спасителем, и все, что я мог — взять машину, лучшего друга и уехать подальше от цивилизации. Увы, это не помогло. Мы жили в охотничьем домике Марка. Я отрезал Алексу мизинец. Это тоже не помогло. К черту. Рассвет близко, и я выпил достаточно виски, чтобы решиться. Алекс, прости меня, если слишком рано потерял надежду. 32 мартобря он сошел с ума он сошел с ума но я нет он мертв а я нет наверное сегодня первое февраля или второе какая к черту разница 02.02? Я нашел его дневник. Я допишу здесь, потому что должен объяснить. Я выбил ружье, когда он подошел и направил на меня гребаную штуку. Это было все равно, что смотреть в глаза оскалившейся собаке, бешеной собаке с пеной на клыках, и я ударил, потому что мне терять было нечего — ударил больной рукой, перевязанной, кровь брызнула и пахла гретым железом, я выиграл всего секунду. Я так ослаб, что мне ее не хватило. Эрнст выстрелил. В оленя. В оленью голову, теперь она валяется на полу, и я скорее превращусь в морскую губку, чем подниму ее. Оленья голова с лишней дырой. Наверное, это смешно. Эрнст замешкался, и я вырвал ружье. Не помню, как именно. Может быть, лошадиная доза адреналина и жажда выжить. Он сошел с ума, но я-то нет. Я выстрелил. Он умер быстро, как и хотел. Я бы порыдал всласть, но ничего не чувствую, кроме отупения, и все, о чем могу думать: закончилось. Все закончилось. Он сошел с ума и выдумал свою "белую чуму", зомби-апокалипсис. Он увез меня сюда. Я пытался его вразумить, потом сбежал. Эрнст убил женщину в коричневом БМВ — женщина была одета в джинсовый комбинезон и носила значок "Гринписа", я не помню ее лица, зато помню разросшуюся зеленую листву. Эрнст отрезал мне мизинец. Господи, как больно. Я жив. Он мертв. Пуля вошла в подбородок и вышла в затылке. Пол заляпан мозговой жидкостью и осколками черепа. Я стараюсь не смотреть на тело. Меня тошнит. Теперь я должен выбраться отсюда. Заберу дневник, потому что это единственная улика, единственное оправдание, почему я убил своего лучшего друга. Заправка в двадцати пяти милях. Там есть телефон. Нужно прекратить рыдать и действовать. Чем скорее, тем лучше. Эрнст, прости меня. 02.02. Когда я убегал в прошлый раз, машина не завелась. Сейчас мне повезло больше. Все будет хорошо. Заправка пуста пуста что за чертовщина я выбрался я жив у меня не хватает мизинца но я жив и доехал заправка заброшена, вместо стекол черные дыры я зарядил айфон и пытаюсь набрать номер; в эфире треск и тишина что с моей рукой? опухоль выше локтя. она белая почему все такое белое