Happy Birthday

Город сияет, как лес из рождественских ёлок. Горят гирлянды фонарей, вьются серпантином дороги, и вспарывают мрачное небо яркие шпили высоток. Даже тучи — как вата. Темноватая, правда, немного, но извините уж, ночь на дворе. Здесь каждая ночь — как праздник. Город уже забыл нашествие читаури. Уже затянулись его уродливые раны, отплакали по погибшим, и монстры скоро начнут казаться чем-то вроде бабаек, которыми только пугают… Забавно, что она ещё помнит это совершенно не американское слово. Всё меньше остаётся в памяти из другой, словно чужой судьбы, когда-то бывшей частью её. Жизнь снова буйствует тут, в сердце Штатов. Теперь люди уверовали, что обрели уникальную, абсолютную защиту. И Мстителям они готовы едва ли не поклоняться. Чем это сумасшествие лучше нашествия Локи? Стакан глухо стукнул о перила балкона. Столько льда — и всего на пару глотков виски. Нечего сказать, очень празднично. Как же она ненавидит этот день, кто бы знал… Двадцатое июля — день рождения агента Бартона. День, когда всегда хочется напиться до беспамятства, а нельзя. В этом году он гораздо тише и проще — ещё свежа память о Коулсоне, так что поздравления ограничиваются мэйлом от Старка, который опять ударился в работу и улетел на переговоры куда-то в Японию, да забежавшим Стивом, тепло поздравившим Клинта ещё рано-рано утром. Даже в отпуск Капитан не пожелал оставить Нью-Йорк. Бэннер же, как писал Старк, отбыл в такие места, где за «интернет», «ноутбук» и тому подобные словечки обвинят в чёрной магии и поджарят живьём… Что ж, доктор жаждал покоя — хотелось бы, чтоб он его обрёл. Клинт не захотел отсиживаться в штабе — а штаб, между прочим, переехал в пафосную донельзя башню Старка, на которой гордо красовалась литера «А», всё, что осталось от фамилии основателя. Впрочем, как резонно заметил Стив, житьё под сияющей фамилией «плэйбоя и филантропа» целиком грозило им куда большими проблемами. Упрямый Бартон отверг все этажи любимого детища Тони, проигнорировал походы в рестораны и кино — стандартные наборы именинника — он просто постучал в её комнату, фактически сгрёб в охапку и вытащил, вяло сопротивляющуюся, на улицу. И всё шло настолько…спокойно, светло, что ли, что не верилось, что хотелось протереть глаза, ехидно хмыкнуть и опять уйти в спасительную рутину. Там привычней. Оттуда не больно выныривать… Около фонтанов вот — стаи голубей. Клинт обожает птиц, может кормить их часами, слушая глухое, довольное воркование с почти детской улыбкой, от которой ползут лучиками морщинки в уголках глаз. Так же, чуть сощурившись, он любит смотреть на неё, когда думает, что она глядит куда-то в сторону. У агента Бартона такого лица никто не увидит… А потом, душным вечером, идя по узенькой улочке и наперегонки поглощая печенье из одного пакета, они совершенно спонтанно решают не возвращаться в штаб. Ныряют в первую попавшуюся гостиницу, бронируют номер — на счастье, там есть телевизор, мини-бар и окна в пол, потрясающие, огромные окна, на которых рыжими сполохами сияет закатное солнце. Неуловимым движением Бартон цепляет на ручку табличку «Не беспокоить» и негромко щёлкает замком. И в глазах у него, когда он оборачивается, что-то, что кажется ей ярче, жарче и Солнца, и звёзд, и пламени ада… …Спит он — напряжённо, чутко и тихо, глубоко дыша, чуть подрагивая длинными ресницами, в любую минуту готовый вскочить и бежать — ни в одном глазу. Бродят тёмные тучи, ворожа ливень с грозой. Наташа глядит в потолок из-под полузакрытых век. Размеренные, спокойные выдохи щекочут ухо. А горло сводит, будто петлёй захлёстнутое, и ей дико необходимо хлебнуть какой-нибудь пакости с градусом, иначе попросту закусит подушку и разрыдается, глотая всхлипы и холодные, солёные слёзы. Наташа с осторожностью опытного сапёра выскальзывает из-под горячей руки Бартона. Не зря в Щ.И.Т. взяли — Клинт едва заметно сводит брови, но по-прежнему спит, и она, набросив халат и без малейшего скрипа прикрыв дверь, шлёпает босыми ногами к бару. Крепче виски, как оказалось, там всё равно ничего нет. Пузатая бутылка оттягивает руку, пока Наташа пытается в зыбком свете бра разобрать этикетку — четыре года, купаж. Лекции Старка о правильном подходе к употреблению горячительных ей всё равно не вспомнить, поэтому пусть будет просто и без изысков — со льдом. Даже скорее лёд с виски, а не наоборот. В груди по-прежнему прочно сидит ком. На балконе почти не холодно, город ждёт грозу, и состояние погоды чем-то похоже на задержку дыхания перед чихом. Глупая, естественно, аллегория, но больше в голову ничего не лезет. Сквозь щель в неплотно сдвинутых занавесях видно кусочек спины Бартона, повернувшегося на другой бок. И — новый спазм, очередная попытка сморгнуть слезу, загнать обратно, удержать себя в руках. Наташа спешно делает большой глоток, ставит стакан на перила балкона и устало закрывает глаза. Вот теперь горло горит по делу. Предательски слипаются мокрые ресницы. Ещё один год ушёл. Ещё один год отнят у Клинта. Нет ничего живого, что внушало б ей страх. Правда. Она многое повидала, частенько и такое, от чего у других до конца жизни тряслись бы колени. Своё, смешно сказать, скоро девяностолетнее отражение встретит в зеркале — но вряд ли найдет даже намёк на новую морщинку. Они все похожи — Роджерс, суперсолдат прошлого, выброшенный как рыба на берег в новую реальность, гений Старк, которому коль взбрёдет в голову — и он соберёт себя-киборга, Бэннер, с чьей регенерацией о старении даже думать смешно, Фьюри, который из принципа их всех переживёт… Они — вызов времени, насмешка над естественным течением вещей. И время им уступает. Но Клинт — не модифицированный супергерой. Фил таким тоже не был. Вот на них оно отыграется. И именно времени Романофф боится панически. Дико, едва не на уровне инстинкта — чуждой, злой, неумолимой силы, тянущей когтистые лапы к одному-единственному дорогому ей человеку. Каждое двадцатое июля оно гаденько улыбается ей в лицо с листов календарей, с циферблатов часов, с экранов всех форм и размеров, неумолимое, безжалостное, извращённо справедливое. Вы, мол, выпали из моего течения — но других оттуда не вытащите. Лёд подтаивает, до жути напоминая намешанное в виски битое стекло. Небо сотрясает первый раскат грома, и люди внизу начинают смешно мельтешить и суетиться. Ей даже напиться нельзя сегодня, максимум — лёгкая дымка в голове, ну, а потом, завтра, сеанс токсикоза — организм не примет алкоголь, запустив тут же обязательное очищение. Совершенное тело, чтоб его. Выпуск сыворотки прекращён ещё до случая с доктором Бэннером, все материалы строго засекречены. И «строго» тут — не часть устойчивого оборота речи… На щёку падает первая капля. В стакан — вторая, а потом наверху словно отвинчивают все краны разом. Ошалевший ливень лупит с такой силой, что черепица крыш жалобно позванивает, но Романофф не уходит, задумчиво глядя на недопитое виски, превращающееся в совершенно невразумительную субстанцию. В халате уже — ни одной сухой нитки. Но ты лей, лей. Ничего не будет. Ни простуды, ни насморка, ни ревматизма — ни-че-го, ничего не сделается этому телу… Плечи вдруг как-то жалко дёргаются, обмякают, и Наташа даже не пытается стирать холодной ладонью прорвавшиеся всё-таки слёзы. Кто их увидит-то… Тяжёлая кожаная куртка шлёпается на плечи настолько внезапно, что она вздрагивает. Кинув взгляд исподлобья, почти сипит: — Вымокнешь ведь. — Тебя это не особо остановило, — парирует Бартон, притягивая её к себе и пытливо глядя в глаза, не давая оборвать контакт. — Нат, что случилось? — в голосе отчётливо слышится беспокойство. А вот сейчас надо собрать себя в дееспособную кучу, вдохнуть и совершенно честно ответить: — Дурной сон. Не бери в голову. — Что ещё за сон такой? — так и стоят в обнимку. Клинт с наслаждением втягивает напоенный озоном воздух, зажмурившись даже от удовольствия. Взъерошенный. Тёплый. Живой. Ткнуться лбом в мерно вздымающуюся грудь, позволить себе хоть немного слабости, хоть каплю. Только не реветь. И ответить скорее самой себе, ну или его мокрой майке: — Нельзя рассказывать плохие сны. Иначе они сбываются.