Berlin 5:07

Берлин. 5:07 утра.       Стаккато. Капли дождя неравномерно впитываются сквозь его свитер. Впереди лишь мутная и неразличимая дорога. Семь минут шестого. Время застыло где-то между прошлой ночью и ранним утром. Он устал, но, может быть, это просто отмазка, которую он использует. Просто так звучит приятнее в его голове и пахнет, кстати, тоже.       Немецкий на повышенных тонах начинает доноситься через стены, а затем и его наушники, как только он проныривает в зашарпанный подъезд, взбирается по лестнице так медленно, как ему это заблагорассудится. Он повышает громкость и начинает присвистывать в ритм дабстепа, но выходит только странное сочетание звуков, ибо дабстеп не был сделан для этого. Вокруг его пальца, словно на карусели, крутятся ключи, а взгляд находится где-то в зоне пола, принципиально смотря под ноги.       Карман с его телефоном настойчиво вибрирует, но ему глубоко наплевать. Сейчас, блять, семь минут шестого утра.       Грязный пол ему кажется совсем-совсем далеко, по крайне мере, дальше, чем дверь в его квартиру. Моргнув пару раз, он ожидает, когда мир неизбежно рухнет. Но этого не происходит.       Стаккато. В такой манере и под таким ритмом он трясёт головой вперёд и назад. Раз-два, раз-два. Каждое движение резкое, чёткое и отточенное. Он занят музыкой и может позволить всему остальному растаять где-то там, в стране под названием "похуй".       Какой-то юноша врезается в него на своём пути и, смачно толкнув в плечо, оборачивается, чтобы кинуть пару дерзких слов на немецком в его адрес. "Смотри, куда прёшь", - скалится парень, как только Минсок отвлекается от своей музыки. Теперь все наконец-то становится на свои законные места, и неразбериха перед глазами начинает обретать свои черты. Он смотрит на свои кроссовки, одевает обратно громоздкие затычки для ушей, бормочет слова извинения оскорблённому парню.       И вот он опять один. На старой лестничной площадке малых размеров с недалёким гулом от бешеного ритма, который исходит от наушников на шее. Его глаза были сфокусированы куда-то в потолок: то ли он рассматривал лампочку от треснувшего светильника, то ли просто уставился в никуда.       Стаккато. Он задумался: "Одиночество - это стаккато".       Он тряхнул головой. От него пахнет дождем и той хуйнёй, что он выкурил двадцать минут назад, и теперь он далеко-далеко отсюда.       Он уже не ладит с самим собой и давно потерял самообладание, но гнилая правда всего происходящего лишь утверждает, что это ему нравится. Он повторяет это постоянно, так часто, что уже убедил самого себя, внушая до самых костей - ему это нравится. - Я дома, - он говорит в пустоту своей квартиры. Включив единственную лампочку на кухне, его тело рухнуло на потертый диван, даже не раздеваясь.       "Ты простудишься,- разносится шепот в его голове, - если не переоденешься". Он сглатывает, потирая кончики пальцев друг о друга: "Ты простудишься, Минсок".       Он уже было хотел посмеяться со своей глупой недошутки, но телефон вновь завибрировал, издавая неприятный звук и заставляя обратить на себя внимание. На экране высветился номер :"010". Он задумался. Ведь ничего хорошего не будет, если ответит. - Здравствуй, - сам от себя не ожидая, он произнёс уверенно. Наверное, вещества дают свои плюсы.       Долгая пауза на другой стороне , за ней следует огорчённый вздох. Минсоку больше и не надо, чтобы понять, кто это. - Ты под наркотиками? - обеспокоенный голос Лухана звучит приторно, с заботой, которая ему не нужна. Или просто Сюмин так думает. - Конечно же, нет, - он трёт кончик носа. Корейский звучит для него странно, но, с другой стороны, он не помнит, когда в последний раз говорил на китайском. - Ну ты и накачался, Мин, - следует ответ усталым голосом. - Да не. Все супер. Все за-ме-ча-тель-но, - он жесток, и он не врет. Он уже бросил такие вещи, как врать, изменять, драться. Он перерос. Ему хорошо в Берлине, а, самое главное, он далеко-далеко оттуда. - Ты хотя бы отвечаешь на мои звонки.       Минсок тянется за стаканом с ледяной водой на своём древнем кофейном столике: хлам, собранный из кусков металла, еле стоящий на своих ножках. - Только потому, что я не знал, что это ты. - Хуйня, - перебивает Лухан. Стаккато, его голос звучит мягко и звонко , как колокольчик, чисто, словно прозрачное стекло.       Кончики пальцев мерзнут от холода, исходящего от стенок стакана. Он облизывает свои губы: - Не обнадёживай себя.       Вокруг подушечек на стакане появился тонкий слой льда. Вода превращается в прозрачный хрусталь, пока Минсок проклинает все, на чем свет стоит, наотмашь закидывая руку на спинку дивана. Он совершает попытку за попыткой сфокусироваться на чем-то ещё, на одной любой вещи из миллиона, которые существуют в мире: граффити на стене за телевизором, отсутствию горячей воды, войне на другом конце света, глухой тишине в одинокой квартире… - Ты простыл? Твой голос… - Там был дождь, - в этот раз уже перебивает Минсок, но не успевает закончить предложение: из неоткуда звучит низкий звук включающегося телевизора, а на его лицо падают блики от экрана. Секунда. Две. Мерцание на дисплее пластикового ящика прекращается. - Ты заболеешь, Мин, - спокойным голосом говорит Лухан.       Минсок лишь кивает, постукивая пальцами по оголённым коленям:"Отлично". Единственное слово на вновь светящемся экране, достаточно большое, чтобы прочесть, пока оно не сменится на непривычную заставку "Эдинбург". - Я? Заболею? Ты такой дерзкий, чтобы мне угрожать?       Он дрожит, пока Лухан лишь грустно и безнадёжно вздыхает. Голос тонкий, как туго натянутая струна, тон, слишком сильно знакомый Минсоку. - Никакой игры слов, перестань уже.       Минсок представляет собеседника на другой стороне их связи, парня, кусающего свою нижнюю губу от волнения, нервно теребящего пожирневшие за пару дней волосы.       Он позволяет себе вспомнить мелкий момент из их совместной жизни, когда лухановы волосы тёрлись о его кожу. Он сглатывает комок в горле, стараясь не акцентировать внимание на деталях голоса Лухана; он знает каждую синкопу, словно ноты прямо перед его глазами, потому что Лухан как простая мелодия из давно знакомой Минсоку песни. Той песни, напев которой Минсок никогда не сможет забыть, как бы сильно он не старался. - Что там такого в Эдинбурге?       На целых восемь долей зависает пауза. -Я расскажу тебе всё, - тихо отвечает Лухан, - но тебе уже пора возвращаться, Мин.       Экран телевизора вновь ярко загорелся, мерцая как северное сияние. Минсок на ощупь дотянулся до пульта под диваном и нажал на кнопку "OFF", но ничего не произошло. Конечно.       Он на эмоциях бросил ремоут через всю комнату, едва промазывая мимо телевизора. В том месте стены, где заканчивался граффити, остался маленький отпечаток отброшенного предмета. - Прекрати играться с моим телевизором, у меня уже голова болит, - вздохнул Минсок, - если тебе есть, что сказать мне, то говори. Ты думаешь, я обладаю сверхспособностью читать мысли? Подсознательное общение?       Лухан вальяжно фыркает: - Получается, я пробился? Где ты сейчас? Должно быть, Европа?       Минсок закатил свои глаза. - Зачем? Приедешь и заберёшь лично? - он встал и сделал пару шагов в сторону стены. Наклонившись, вытащил вилку из розетки, оставляя комнату без единственного источника света.       Взамен освещения появился шорох из колонок, который звучал почти как ветер. Может быть, это крыша? Минсок удивился такой иронии, ведь Лухану очень нравилось там сидеть. - Сам посмотри, они переловят всех нас, они, - он звучно сглотнул, а его голос дрогнул. - Они уже схватили Кая.       Шнур от телевизора выпал из рук, создавая гулкий звук, разносящийся по почти пустой комнате эхом. В ушах непривычно зазвенело. - Да ты издеваешься? Как это только возможно? - в голове Минсока закрутились мысли по этому поводу и единственная попытка вспомнить,когда он в последний раз видел Кая.       С того момента прошли годы. Наверняка это было то время, когда он ещё знал китайский. Лухан тогда говорил куда больше, бросался пустыми фразами налево и направо. Не как сейчас - каждое слово кажется каким-то тяжёлым и значимым, со своим скрытым смыслом. Особенно важными кажутся вещи, которые не сказаны, а остаются между ними по умолчанию.       Минсок отгоняет навязчивые мысли, сейчас не тот момент, чтобы обсуждать их прошлое. - Но никто не может найти Кая.       Лухан цокает языком: - Они нашли, он в Лондоне. Это просто вопрос времени, когда они переловят остальных. - Да ты ни хрена не знаешь, не пора ли тебе съебаться из моей жизни? - Мин, факт того, что я раздобыл твой номер - уже плохой знак.       Стаккато. Даже нервное дыхание, которое так хорошо слышно через трубку телефона, разрывает тишину, каждую другую секунду их взаимного молчания, ведь им нечего сказать друг другу. Они уже не смогут вспомнить, когда у них был шанс поговорить и когда выдастся следующий. Будет ли он вообще?       Это только вопрос времени.Но эти слова не звучат так, как должны и как звучали считанные минуты назад. Эта фраза стала некой теоремой всего этого мира, маленького никчёмного мира, в котором Минсоку и Лухану довелось встретиться. Каждый рождается и умирает по этим правилам.       Это только вопрос времени. Даже если Минсок захочет сложить все свои вещи в сумку и прыгнуть в самолет. Хотя скорее он рухнет на обшарпанный диван, чтобы подождать восхода солнца в Берлине. - Лухан, - позвал Минсок. - Да? -  и самое важное в этом ответе - это моментальное изменение голоса Лухана на пару нот выше, изменение, которое заставляет Минсока почти разрыдаться.       5:32 на часах.       Минсок сворачивается калачиком на провонявшем алкоголем и сигаретами диване. Он закрывает глаза и представляет себе всё то, о чём мечтает.       Стаккато. - Не надо. Приезжай. Найди меня.