Fall and fall and fall

Их двоих окружало чёрное кружево леса, Луханю было страшно, Минсоку же, видимо, все равно. Это его часть жизни, не Луханя, его мир, его перевернутый бокал с пряным вином. – Сегодня занятие будет вести наш молодой чтец, будьте тихими и послушными, это ваш учитель Ким. Учитель Ким разве что на пару лет старше Луханя, это первое, что тот отмечает, когда молодая замена их старого дьякона входит в комнату с низкими потолками. На нем чёрная длинная сутана, но голова непокрыта, и учитель сначала медленно, ни капли не боязливо, обводит своих будущих учеников взглядом, облизывая губы якобы от волнения. Он кланяется их старому учителю Чхве, но Лухань понимает, что нет в этом жесте ни уважения, ни волнения, ничего. Взгляд учителя останавливается на нем. Старый дьякон уходит, ласково улыбнувшись детям, а у Луханя все внутри застывает, леденеет. Сердце подскакивает к горлу. Глаза учителя Кима раскосые, узкие, взгляд острый и хищный, но отчего-то такой завлекающий, что прервать зрительный контакт самостоятельно почти невозможно. У Луханя не получается. Лухань искренне боится. У Минсока уголок губ поднимается вверх в ухмылке, как и обычно, впрочем, а Лухань не понимает, что же он забыл в лесополосе, разделяющей город и маленькую церковь с кладбищем друг от друга в такой поздний час и наедине с самым страшным и самым красивым человеком, которого Хань когда-либо видел. У Минсока плащ, оказывается, с капюшоном, и нет, этот человек явно не может быть будущим священником. Такие люди не бывают священниками. Минсок откидывает капюшон назад, открывая лицо полностью; его бледная кожа почти светится в темноте. Это лицо ангела с глазами дьявола, не иначе; Луханю внутри то жарко, то холодно, и это чувство страха и желания явно не одобрено Библией. Учитель Ким медленно прохаживается от одной стены комнаты до противоположной, с чувством цитируя Библию по теме любви. Тема любви – любимая тема, для детей в воскресной школе она самая доступная и самая правильная, Лухань привык. Кое-что из Библии он уже знал наизусть. Луханю неспокойно и неожиданно слишком душно в светлой комнате с медовым деревянным паркетом. Солнце греет правый бок и слепит правый глаз, но ему почти все равно, он следит за черной фигурой их нового учителя и еле дышит. У него рыжие волосы и светлое гладкое лицо, глаза блестят, словно сделаны из янтаря, нет, это ошибка, такие люди не говорят о Боге и о любви к Богу, такие люди не одеты во все чёрное, не улыбаются детям. Лухань бы сказал, что делают такие люди, если бы мог подобрать слова, но рядом с церковью даже думать не хотелось о таком. Слишком яркие губы усмехаются, учитель снова бросает на Луханя острый взгляд, как всегда больно и неожиданно. Почему остальные не замечают, ведь это так очевидно?.. – "... Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов", – заканчивает учитель, искоса, будто двусмысленно, бросая ухмылку в сторону мальчишки. Луханя крупно передергивает. И если бы кто сказал Луханю, что так произойдёт, он бы от души посмеялся, наверное, но сейчас не до смеха. Минсок ещё после занятий говорил с ним, а Лухань говорил в ответ, но он сейчас точно знает, что все зря. Где-то здесь прячется обман. Что-то в этой жизни пошло не так, кувырком, по зигзагу. Любовь покрывает все грехи, но эта любовь есть грех, что же делать в этом случае? Почему старик Чхве не рассказал ему самого главного? А любовь ли это? Минсок смотрит и кивает, Лухань видит, мол, да, любовь, не меньше. Чёрная и грязная, как осенние ботинки Луханя. Любовь, задушенная липким страхом. Любовь, подогретая греховным желанием. "Отвратительно", – убеждает себя Хань, не отрывая цепкого взгляда от алеющих губ. Минсока и Луханя разделяют два шага длиной во всю их короткую жизнь. Минсок представился ему, когда все дети ушли по домам. Мол, называй меня Ким Минсок, давай без формальностей. Они были один на один, свет, падающий сквозь изумрудную листву за окном, казался золотистым, особенно когда вплетался в волосы Минсока, грел его светлую кожу. Минсок улыбался глазами, в которых плескалось жидкое золото, и это было страшно. Страшно красиво. "Более же всего облекитесь в любовь, которая есть совокупность совершенства", – голосом Минсока прозвучало в голове, а на слове "совершенство" щеки Луханя окрасил румянец. Нет, эта фраза значит не то, о чем думает Хань, но эти волосы, глаза, губы, голос – разве не есть совершенство? Совокупность совершенства в самом Минсоке. Минсок будто читает мысли; Хань не знает, какое ему до него дело, но тот ведёт разговоры о жизни, о семье, о любви, о Боге. Лухань икает и краснеет, боясь поднять глаз, ибо что это? Что это? Это нормально? Минсок проводит едва ощутимо пальцем по внешней стороне ладони мальчика, у мальчика же сердце ухает в пятки. И если Лухань и осмелел, то только благодаря Минсоку и темноте; глаза Кима светятся красным, если ему не кажется, но плевать. Ещё бы неделю назад он бы не думал о таком. Он вообще никогда о таком не думал. Плащ Минсока развевается на ветру, его полы похожи на крылья летучей мыши, он за два шага подходит к Ханю, третьим – прижимает к дереву. Минсок весь горячий, терпкий, как старое вино, улыбается искушающе, неотрывно глядя в глаза. Лухань не выдерживает, и его взгляд срывается на губы. Губы растягиваются в ухмылке. – Давай поиграем? – шелестит Ким, и Лухань чувствует своей грудью чужую грудь. Кто бы знал, что этот человек – будущий священник, а может это все ерунда, а Хань – избранный. – Ангельское лицо... Нравится слушать сказки о Боге? – сарказм желчью льется изо рта, а Ким цепляет пальцами чужой подбородок. Лухань в тихом вдохе раскрывает губы, все ещё не поднимая глаз. Это опасная близость, опасные касания, опасный жар, растекающийся по телу. Ким Минсок – мужчина. Ким Минсок – его учитель. Ким Минсок читает все мысли в его зрачках. – Уже придумал, как будешь замаливать свои грехи? Ты будешь стоять на коленях перед ликами святых, но поверь, в голове у тебя все равно будут мысли, как на этих же коленях ты стоял передо мной, – гнева в шепоте нет, только злорадная насмешка, идущая электрическим током по позвоночнику. На коленях? Перед ним? Зачем? – Я не... – слабость в голосе не даёт сказать целое предложение. Дыхание опаляет лицо расплавляющим жаром. Это невыносимо. – Ты знаешь семь смертных грехов? – улыбается Минсок. – Да, – одними губами бросает Лухань в чужое дыхание. Его лицо с идеальной кожей слишком близко. – Назови. А в глазах недосказанное "ты же хороший мальчик". – Гнев. – Гнев, – повторяет Ким. – Гордыня. – Да. – Лень, – все не по порядку, но им обоим все равно. Если это и экзамен, то явно не на знания. – Дальше. – Похоть. – Похоть, – громче повторяет Минсок и рукой скользит под белую глаженую рубашку. – Чувствуешь это? Приятно? Лухань просто кивает, потому что голос не слушается. А что же ещё остаётся, как не кивать. Эта рука под его рубашкой лучшее, что было с его телом, и пускай это глупо, пускай, но эту руку хотелось навсегда на шее, на груди, а вторую, все-таки, чуть ниже. – Тебе приятно... Библия говорит, что за это ты отправишься в ад, Лухань. От этого заявления становится жарко и душно, потеют ладони, которые Хань кладет на чужие плечи. Ему плевать на ад, ведь ад – вот он, здесь, с его персональным дьяволом. – Мне плевать, – заявляет Лухань, и это звучит по-юношески отчаянно. Минсок, наконец, приникает губами к шее, оставляя невидимые ожоги. Минсок без тени. Это было бы забавно, если бы физика работала по симпатиям. Физика же равна для всех. Кроме учителя Кима, видимо. Лухань не предает этому значения, потому что мало ли, не увидел, или источник света был не одинок, и тень затерялась под подошвой ботинок. Хань не обратил, а стоило бы, наверное. Стая ворон за окном взмывает вверх, будто по хлопку, учитель Ким резко оборачивается, слегка меняясь в лице. Вороны кружат, а потом пропадают в кронах тонких лиственных деревьев, забирая с собой своё резкое карканье. Ким делает вдох и пристально смотрит на Луханя, который только начал собирать портфель. – Лухань, останешься дежурить. А спустя двадцать минут Минсок прижимает Луханя к стене, касаясь его губ своими губами, а затем очень развязно целуя, откидывая черенок швабры с грохотом в сторону. Мокрый чужой горячий язык заполняет рот Луханя, заставляя задыхаться, а стены начинают содрогаться от колокольного звона. Луханю кажется, что в его шестнадцать ещё рано умирать, но тогда он не понимает, зачем ему эти испытания. Если Бог и испытывает его, то Хань одной ногой в аду. Минсок кусает его под грудью. Кора дерева слишком жёсткая, на спине будет множество царапин. Лухань смотрит в небо, ничего не видит. – Думаешь, Богу до тебя есть какое-то дело? Абсолютно никакого. Лухань смотрит вниз, в лицо Минсока, который размеренно выцеловывает его грудь, ему становится стыдно в очередной раз, он робко касается пальцами золотистых волос. На шее и ключицах наливаются болезненные синяки укусов. – Совсем никакого? – Сейчас до тебя только мне дело. Минсок смотрит наверх, и его глаза снова блестят красным. Наверное, это, все-таки, испытание. Учитель Ким Минсок уходил в лес. Он шёл не по тропинке, а прямо к деревьям, зачем – неясно. Лухань смотрел из открытого окна, перевалившись через подоконник. Губы горели от неправильных поцелуев. Минсок обернулся, ловя чужой взгляд, и перед тем как пропасть в изумрудных кронах, улыбнулся. Лухань был готов поклясться, что видел очертания чёрных острых крыльев. Но это видение исчезло вместе с Минсоком.