пыль к пыли

За годы его отсутствия Стрип ничуть не изменился. Те же яркие краски и вывески, подновленные и сверкающие краше, чем прежде, те же толпы туристов, пьяных вхлам, развеселых или же грустно притулившихся к обочине, выворачивающих пустые карманы. НКР-овцев среди остальных выделяла не форма – неизменная, отдать должное генералам – но высокомерное выражение лиц и винтовки за спинами. Впрочем, пенять было нечего — он сам вручил Республике грант, распахнул перед ними ворота. К стенке-то не приставляли. Он присел на скамейку у входа в «Гоморру». Ветер задувал за воротник, в карманах позвякивали крышки. Немного, пара сотен. В большем он не нуждался. Сьерра-Мадре и ее золото — боже, спина до сих пор ныла при воспоминании — обеспечили ему безбедную жизнь эдак на пару десятков лет (включая посещения Стрипа, хорошую выпивку и игрушки сорокового калибра… ну, дюжину?). — Подай старику, — захрипели справа. Он скосил взгляд, и «старик», раскинувшийся возле ног, точно рождественский ангел, схватился за сердце: — Ой, маска страшная! Так подашь? Он пошарил в карманах, собрал крышки в горсть — все, сколько смог — и вручил их торжественно. И пока ошалевший от счастья старец пересчитывал крышки, сбивался и снова брался пересчитывать, исчез тихо, украдкой, в тени. Патрульные поглядывали косо: наемников НКР не любила, как не любила всех, кто отказывался служить на ее благо из благородных порывов и чаяний сердца, а он, затянутый в крепкую броню, походил на простого гражданского постольку-поскольку. Как бы Республика ни хорохорилась, с Легионом их роднило куда большее, чем они желали признавать. Он отпил из бутылки — виски оставалось на дне. Кэсс разворчалась бы… Он брел бездумно, бесцельно, впитывая прохладный дурманящий воздух, поглядывая на усыпанное крошечными точками-звездами небо. Ноги вынесли его на Фрисайд, и он остановился как вкопанный и сглотнул. Стало враз тяжелей. Фрисайд спал, спали его обитатели, спали зазывалы-мальчишки и оружейные магазины; даже патрульные, встречавшиеся все реже, позевывали и косились в темноту смурнее, чем их товарищи на Стрипе. Улицы были серы, асфальт пах мокро и прело. Кое-где по углам бродяжки грелись у пылающих баков, подвывал чей-то пёс, лязгала и скрипела старая ржавая вывеска. Мормонский форт высился среди всех мрачно и темно, громоздко, хмурый и испещренный морщинами и трещинами старик. Он привалился к стене. Голова пошла кругом, сердце заныло, норовя прилипнуть к желудку. Он не хотел заходить внутрь. И хотел. Открыли не сразу. Девушка, тоненькая и заспанная, в наспех наброшенной рубахе взглянула на него равнодушно. Неприязни не было. — Раненый? — прозевала она, не трудясь прикрыть рот ладонью. — Что-то срочное? — Очень, — подтвердил он. — Мохава-Экспресс, отдел срочной доставки. — А, — оживилась привратница, — мы вас ждали. Вы Джейкоб? Сейчас, разбужу Лин, а вы проходите, погрейтесь, устали с дороги, наверное… Он пожал плечами и проскользнул вслед за ней. Джейкоб так Джейкоб. Изнутри Форт ничуть не изменился, разве что палаток стало больше, и, судя по звукам, людей в них прибавилось. Тихо пела гитара, шуршали полотнища, потрескивали костры. Тени плясали в палатках, и он засмотрелся на миг. Принюхался: что-то готовили. Конечно, он не стал дожидаться никакой Лин. Вдохнул, зажмурился, взъерошил волосы, истрепанные за последние полчаса, и направился к самой дальней палатке в углу. Ничего не меняется, никто не меняется, люди — рабы привычек. Он проскользнул внутрь, с интересом осматриваясь: мини-лаборатория, колбы и трубки, перегонное устройство, латунный шкафчик и письменный, погребенный бумагами стол. Свернутый спальник. Сундуки. Груда книг на одном из. — Повернись, — голос был тих и спокоен, хладнокровен даже. — Руки — поднять. И не двигаться. — Так мне повернуться или не двигаться? — хрипло ответил он, оборачиваясь так резко, что над ухом все-таки просвистел дротик. Дротик… Серьезно? Аркейд, впрочем, не выглядел напуганным. Злым — да, собранным — тоже. Чертовски решительным. А еще очень бледным, худым и усталым. — Следующий будет промеж глаз, — заверил он. — Пробьет даже маску, мой друг проверял. И: — Я сказал поднять руки. Живо. Он вздохнул и послушался. — Кто ты? Кто тебя впустил? Пришел что-то украсть? Химии не держу, крышек нет. Объяснись, или… — Я мог тебя скрутить уже тридцать раз, — улыбнулся он. Из-под маски, конечно, было не видно. — Я Джейкоб. — Ты лжец. Джейкоб тощий, длинный и слишком умен, чтобы разгуливать по Фрисайду ночами. Последняя попытка. — Мы оба лжецы, — он склонил голову и засмеялся, негромко и грудно, — спок, винт, баффаут во-о-н в том сундучке, крышки — в прикрученном к тумбочке сейфе, с внутренней стороны, и, Аркейд, ты в жизни дротики не метал, не попадешь с двух шагов — твое зрение. Он стянул маску и вскинул глаза — дротики застучали по полу, Аркейд натянул очки дрожащими пальцами; боже, у него даже губы дрожали, и он моргал так часто, будто ветер швырнул в глаза пригоршню пыли, только ветра не было, а Курьер, безымянный, исчезнувший без вести после Второго сражения, был. — У тебя губы соленые, — сказал Аркейд позже, тише, чем раньше, когда они стояли вплотную, вжавшись в друг друга, как дети-сироты. Курьер, уткнувшийся подбородком в подставленное плечо, ответил мягко: — Ну, что поделаешь. — Странно. Сердца-то у тебя нет. — Нет, — согласился Курьер. — Давным-давно переложил его в твой рюкзак. На это Аркейду сказать было нечего.