Когда на город опустится ночь

— Инга? В голове словно ультразвук. Моя черепушка буквально раскалывается на две части от безумной боли. Так и хочется сказать, чтобы все прекратили меня звать, потому что каждый звук отдается мини-взрывом в моей голове. — Смотрите, она приходит в себя. Кажется, это Ванда. Хотя, вполне возможно, что не она вовсе. Вместо слов из горла вырывается глухой стон, тут же перекрываемый кашлем. Разлепляю глаза, и тут же яркий холодный свет режет глаза, вызывая приступ рвоты. Кто-то услужливо подает тазик, затем вытирает мягким полотенцем подбородок и протягивает стакан воды с какой-то таблеткой. — Инга, ты нас слышишь? Не глядя, выпиваю горькую пилюлю и вливаю в себя половину стакана, чуть не подавившись. Не могу узнать голоса людей. Все словно в бреду расплывается, так и оставаясь в неведении. Да что, черт возьми, происходит? — Помогите ей сесть. Тут же чьи-то сильные руки подхватывают меня под мышки и усаживают, поправляя для моего удобства подушку. Нахожу силы полностью открыть глаза и сфокусировать взгляд на первом лице, которое возникает передо мной. — Кивни, если слышишь и понимаешь меня, — лицо женщины находится слишком близко ко мне, так и хочется отвернуться. Послушно киваю и снова прикрываю глаза. Перед этим успеваю заметить удовлетворенный вид врача, судя по халату. — Скоро подействует таблетка, и мисс Рихтер даже сможет что-нибудь сказать. И действительно: через несколько минут пелена на глазах исчезла, позволяя во все глаза таращиться на присутствующих, а голова больше не трещала по швам, что, несомненно, тоже радовало. — Где я? — первое время голос не слушается, но даже этого почти нечленораздельного хрипа хватает, чтобы привлечь внимание Стива, Тони и близнецов. Все были бледные, словно мел, и избегали смотреть мне в глаза. — Ты в больнице, Инга, — увидев мой растерянный взгляд, Стив продолжил: — Ты же помнишь, что произошло накануне? — Не совсем, — Пьетро как-то странно вздрогнул. — Помню, лишь как ехала в башню, а дальше пустота. — Хорошо, значит, память не пострадала, — женщина нагнулась ко мне и посветила фонариком в оба глаза. Миссис Холмс удовлетворенно кивнула (имя я прочитала на бейджике на ее халате), а затем сунула мне под язык что-то сладкое. — Тебя протаранила машина на огромной скорости, — взгляд Тони меня пугал: он просто смотрел в одну точку, не мигая. — Ты чудом выжила. Только сейчас я заметила кое-что странное в своем теле. Еще раз окинув всех безумным, как мне кажется, взглядом, я спросила: —Jungs*, — сглотнув ком в горле и остатки таблетки, я продолжила: — Почему я не чувствую ног? Все взгляды устремились на меня. Я сама наверняка стала цвета своей белоснежной простыни. Сожаление — вот что я увидела, когда посмотрела в глаза каждому в этой комнате. Я была не в силах пошевелиться от страха, что мои опасения могут подтвердиться. — Почему вы молчите? — я почти сорвалась на крик. — Warum? **— судя по всему, никто не собирался давать мне ответ. — Gut. Тогда я сама посмотрю. Руки словно становятся ватными, но все же противясь тяжелому камню на душе, я откидываю одеяло. Все тело словно пронзает электрический ток ужаса, даже волосы на голове зашевелились. Коротко вскрикиваю, от чего стекло в окнах разбивается вдребезги. Закрываю рот ладонью и срываюсь на рыдания. Ног не было по колено. Остались лишь бинты и все. Их просто не было. Дальше все было как в тумане. У меня началась истерика, а когда меня пытались успокоить, то я кричала, что это их вина, они не смогли спасти мои ноги. Меня пришлось усыпить на некоторое время, чтобы потом мне пришлось пережить все заново. Осознание того, что я больше никогда не смогу ходить, убивало меня, словно яд замедленного действия. Дальше началось судебное разбирательство. Оказалось, что пьяный владелец сети элитных ресторанов решил поехать и продолжить праздник к своим друзьям, которые ждали его в баре прямо у подножия всем известной «Башни Мстителей». Я просто оказалась не в том месте не в то время, вот и все. Сильнее всего пострадали ноги почему-то. Мне раздробило кости просто в фарш, так что не было никакой возможности восстановить их или сделать что-то еще, чтобы они остались на месте. Этого ублюдка посадили всего лишь на пять лет, а мне мучиться из-за него всю жизнь. Никогда никого не ненавидела так сильно. Первые дни было трудно, очень трудно принять тот факт, что я теперь инвалид, который на всю жизнь привязан к колесам. С первых же минут я возненавидела это кресло, хотя оно и помогало не оставаться на одном месте все время. Я часто плакала, запиралась в палате одна и все время смотрела в окно, безумно завидуя этим вечно спешащим людишкам, которые ходят на своих двоих и даже не ценят этого. Ко мне часто приходила Ванда, Пьетро же я почти всегда видела с ней и постоянно отводила взгляд. Не от смущения, вовсе нет. Просто он влюбился в энергичную девушку с ногами, которая постоянно ходила с ним гулять, пританцовывала в лаборатории под музыку, когда не знала, что делать дальше, и постоянно запрыгивала на него со спины, обхватывая конечностями его торс. Теперь же ее нет. Правда, я говорю сейчас на чистоту: Герды больше нет, она все еще сидит в той машине, барабаня пальцами по рулю, и ждет зеленый свет. Осталась только Банши, которая никому больше не нужна. Лето закончилось, и началась осень. Пришлось задержаться в больнице, потому что миссис Холмс казалось, что у меня появилась склонность к суициду. Я лишь усмехнулась на это, но моего мнения никто не слушал, так что задержали меня еще на месяц. Сеансы с психологом и психотерапевтом через день очень выматывали меня, заставляя каждый раз после этой пытки рыдать в подушку минут по десять. Затем я умывалась и снова надевала маску непроницаемого пофигизма к происходящему. Капли медленно стекали по стеклу, смывая летнюю пыль, скопившуюся здесь невесть когда. Дверь медленно со скрипом открывается, и я слышу за своей спиной осторожные тихие шаги. Несколько раз моргаю, возвращая себя в реальный мир и нажимаю на рычаг на правом подлокотнике, чтобы развернуться лицом к Ванде. — Привет, — мило улыбается мне. При всем моем желании не могу ответить ей тем же. Лишь киваю и произношу то же самое. — Слушай, ты слишком рано надела на себя траур… — Давай не будем об этом сегодня, ладно? — устало тру переносицу и подъезжаю к кровати, где лежал клетчатый плед, которым я и укрыла ноги остатки ног. Ванда кивает и берет кресло за ручки. Выкатывает в коридор, а затем в лифт. Сегодня меня выписывают. Все мозгоправы дали мне справку о том, что я психически здорова и отправили домой, но только с условием, что кто-нибудь будет за мной приглядывать, дабы я не натворила глупостей. Как же мне все это надоело. Почему люди просто не могут оставить меня наедине со своей печалью? Нет же, всем нужно сунуть свой длинный нос в мою душу! Когда Ванда выкатила меня из больницы, ей пришлось открыть зонт и предоставить управление креслом мне. В парке, что окружал большое белое здание с красным крестом, никого не было — все попрятались по палатам. Звук перекатывавшегося под колесами песка на ровных вычищенных дорожках смешивался с шелестом опавших листьев, которые так нещадно гонял ветер. Волосы Пьетро он тоже не оставил в покое. Серебряные кудри легко поддавались ветру. Ртуть придерживал дверь специальной машины, чтобы ту не снесло довольно сильным ветром. Голубые глаза смотрели прямо на меня, а я же, как всегда, смотрела куда-то в пустоту. — Привет. — Здравствуй. Стандартный обмен приветствиями вместо обычного при встрече поцелуя в щеку. Сердце болезненно защемило. Меня закатили в автомобиль и повезли к Старку. За весь путь никто не проронил ни слова, даже обычно оживленная Ванда. Я давно уже заметила, что в моем присутствии люди перестают говорить, будто это оскорбляет меня. Пьетро сжимал и разжимал руки на руле, видимо, снимая напряжение. Похоже, мне вообще лучше никому не показываться, если даже самые близкие друзья чувствуют себя неловко, когда я рядом. Меня поселили все в той же спальне и приставили девушку, которая будет помогать мне. Будто я совсем уж немощная. Ах да, так оно и есть, чуть не забыла. На третий день я рискнула выбраться из комнаты. Кэсси, а именно так звали мою помощницу, попросила отгул на два часа по каким-то личным причинам. Ну я же не совсем изверг, вот и отпустила девушку, которая, казалось, совсем вымоталась со мной. Спасал ее лишь Стив, которому она все время строила глазки. Капитан усиленно делал вид, что ничего не замечает, а я лишь закатывала глаза. Шум механизмов нарушает устоявшеюся в коридоре тишину. Скорость у меня, к сожалению, черепашья, но все же с грехом пополам добираюсь до кухни, в надежде никого там не застать. Звук гремящей посуды чуть ли не заставляет меня развернуться, но слишком поздно — меня заметили. — Герда? — Пьетро вскидывает брови, а затем как всегда задорно улыбается. Здороваюсь с ним и прошу налить мне кофе с молоком. Парень делает все молча, лишь иногда кидая на меня странные взгляды. Я же игнорирую их, старательно делая вид, что меня интересует узор на плитке. Когда он ставит передо мной чашку с дымящимся напитком, я поднимаю на него глаза. — Не делай вид, что рад меня видеть. Не люблю притворства. — Но я действительно рад, — смотрит на меня сверху вниз, от чего становится безумно худо. — Пусть так, но хотя бы перестань так смотреть. Перестаньте вы все жалеть меня! — срываюсь. Нижняя губа дрожит — верный вестник истерики. Пьетро молча поднимает мои запястья и подворачивает рукава свитера. — Что ты делаешь? Удовлетворенно выдыхает, не замечая свежих порезов, которые, судя по всему, и искал. — Я волнуюсь за тебя, Герда, — присаживается на корточки так, что его глаза смотрят прямо в мои. — Потому что люблю, несмотря ни на что. Сердце так и замирает, а в горле встает ком, который мешает сказать следующие слова: — Тогда нам лучше не видеться некоторое время. Беру чашку и уезжаю, вытирая рукавом свитера дорожки слез на собственном лице. * Ребята ** Почему?