Первый день зимы

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд И руки особенно тонки, колени обняв… Н. Гумилев

От Шерлока нет ни слуху, ни духу три дня подряд. За это время на Лондон успевает опуститься настоящая зима. Встав утром, Джон первым делом отдергивает плотную штору и видит за окном белый-белый, словно засахаренный, город. Снег шел всю ночь, в воздухе до сих пор кружатся крупные кружевные хлопья. Над самыми крышами нависает низкое светло-серое небо, на чистых листах тротуаров кое-где уже появились первые строчки, оставленные сапогами и ботинками ранних прохожих. Даже через стекло чувствуется, как снаружи морозно и вкусно. А ведь Шерлок ушел в осеннем пальто. Вздохнув, Джон отворачивается. Внутренний терапевт настойчиво твердит, что простуда будет лучшим вариантом из всех возможных. За окном раздается визг тормозов, щелкает замок, хлопает входная дверь. Джон бегом бросается в прихожую. Шерлок стоит на первой ступени лестницы, и то, как он опирается о перила, как он цепляется за стену левой рукой, Джону очень не нравится. Подойдя вплотную, он прижимает ладонь к его лбу – пылает, словно печка – попутно отмечает покрасневшую кожу, мутный взгляд, учащенное дыхание. - Шерлок, так нельзя, - со вздохом Джон спускается еще на ступеньку, осторожно отцепляет пальцы соседа от перил, закидывает его руку себе на плечо и, придерживая под мышками, ведет Шерлока наверх. Тот ничего не отвечает, только наваливается на друга мертвым грузом. * * * Наступает вечер. Джон сидит в кресле у камина как на иголках и пытается заставить себя читать какой-то дурацкий роман. Но вместо зажигательных приключений в самом сердце джунглей Амазонки в голове почему-то постоянно всплывает лицо спящего Шерлока, умиротворенное, совершенно расслабленное, по-детски беззащитное. Это неправильно. Как и желание каждые пять минут бежать в спальню, чтобы взглянуть на Шерлока, проверить, все ли с ним в порядке. От простуды ведь не умирают. Из комнаты Шерлока доносится какой-то шорох. Моментально отбросив книгу в сторону, Джон вскакивает на ноги и бросается туда. - Джон, - Шерлок слабо поворачивает голову, в полумраке лихорадочно сверкают глаза. – Который час? - Половина шестого, - Джон прикладывает ладонь к пылающему лбу. Температура явно спадает, но жар по-прежнему слишком сильный. Сухие горячие пальцы обхватывают запястье. - Джон… - Да, Шерлок? - Ты не мог бы, - Шерлок тяжело сглатывает, отводит взгляд в сторону и едва слышно договаривает, - посидеть здесь? - Конечно, - легко соглашается Джон. - Дай мне только взять стул. - Нет, - Шерлок облизывает пересохшие губы, - сядь на кровать. Пожалуйста. Почувствовав, как внутри что-то переворачивается, Джон осторожно опускается на краешек постели. Шерлоку плохо, в его желании нет ничего странного. Даже социопатам необходимо чувствовать, что о них кто-то заботится. Вот только почему самому Джону так нестерпимо хочется сжать своего холодного эгоистичного рационального соседа в объятиях? Погладить по таким потрясающим завиткам волос, как делала в детстве мама, когда маленький Джон простужался и был вынужден лежать в постели? Разве все это – проявления одной только дружбы? - Джон, - пальцы сжимаются сильнее, едва ощутимо тянут вниз. – Ляг со мной. Серые глаза смотрят умоляюще, на лице застыло отчаяние. Джон колеблется. Не будет ли это уже чересчур? Не пожалеет ли позже Шерлок о своей просьбе? Ведь сейчас она может быть вызвана болезнью, а он всегда оставался очень закрытым человеком. - Пожалуйста, ляг. Мне так… плохо, - повторяет Шерлок, и Джон окончательно сдается. На мгновение откинув одеяло в сторону, он быстро забирается под него, тесно прижимается к Шерлоку, обнимает его одной рукой, а другую подкладывает под голову. Шерлок не отодвигается, обнимает Джона в ответ. Дыхание Шерлока обжигает кожу. От него слегка пахнет потом, он весь мокрый. Джон поднимает руку, проводит ею по волосам соседа. - Тебе нужно поспать. Обещаю, что завтра температура будет практически нормальной. Шерлок согласно кивает, послушно закрывает глаза. Пять минут проходят в тишине. Шерлок лежит неподвижно, ровно дышит, а Джон позволяет себе любоваться высокими скулами, бледной кожей, потрясающе очерченными губами и немножко помечтать о том, как все могло бы быть, если… Уточнять, какие слова должны стоять после «если», не хочется. Все равно, ничего такого никогда не будет. И то, что они сейчас лежат, обнявшись, абсолютно ничего не значит. В свете уличных фонарей видно, как за окном продолжает падать снег. На подоконнике уже намело небольшой сугроб. Скоро Рождество. Шерлок подвигается еще ближе, распахивает глаза, в упор смотрит на Джона. - Не могу уснуть, - признается он. Его волосы спутались, несколько прядок прилипли к мокрому лбу. – Расскажи что-нибудь? - Что? – Джон искренне удивлен. Он даже вообразить не мог, что когда-нибудь Шерлок потребует от него сказки на ночь. - Не знаю, - Шерлок пожимает плечами. – Что угодно. Например, как ты служил в Афганистане. - Не думаю, что это самая умиротворяющая тема, - хмыкает Джон, но подчиняется. – Ладно, раз уж тебе хочется… Еще долго его голос звучит в полумраке спальни. Джон говорит о стране, в которую он пришел воевать, о стране, наполненной солнцем, ветром, горами. Он отчетливо помнит, как пахла оседавшая на ботинки бурая пыль, раскаленные на безжалостном солнце камни, горячий сухой ветер, от которого трескалась кожа на губах. И об этом он вполголоса рассказывает Шерлоку. Он рассказывает, какие в Афганистане звезды, как красив рассвет в Гиндукуше, как величествен медлительный Гильменд. Постепенно Шерлок все глубже и глубже погружается в сон. Уже оказавшись на самой грани между забытьем и реальностью, он слабо тянется вперед, прижимается губами к губам Джона и затихает, опустив голову ему на плечо. - Я люблю… - тают в полумраке комнаты два слова. Джон лежит неподвижно. Он даже дышать боится, словно, если он вдохнет, восхитительная тяжесть спящего на его плече Шерлока исчезнет раз и навсегда. Все, что Джон помнит – горячие сухие губы на его собственных губах, их нежное прикосновение, тихий шепот. От этого сердце начинает биться в два раза быстрее. Джон еще раз проводит рукой по влажным волосам Шерлока, вглядывается в его расслабленное лицо, осторожно очерчивает кончиком пальца скулу, спускается ниже, касается губ, подбородка. Шерлок улыбается во сне, и теперь произнесенные им два слова обретают окончательный вес и смысл. Джону кажется, что он куда-то проваливается. Ведь истолковать их иначе просто невозможно. Ведь правда же, да? Но вот поверить в то, что Шерлок Холмс, великолепный, блестящий, гениальный, может испытывать… что-то к нему, такому обычному, ничем не примечательному… Это невозможно. Но Джон верит. Верит вопреки здравому смыслу, хваленой логике, вопреки всему. Его ничуть не волнует, что будет завтра, вспомнит ли Шерлок о неосторожно сорвавшихся словах, захочет ли впустить Джона в свою жизнь. Главное, что сейчас они лежат рядом, обнявшись и укрывшись одним одеялом. И ничто не может быть важнее размеренного дыхания Шерлока, жара его тела и чувства близости, так неожиданно возникшей между ними. И будь, что будет. Чуть склонив голову, Джон нежно целует Шерлока в губы. - И я тоже, - шепчет он в ответ.