Ветер внутрь

Она проснулась на рассвете, когда холодное небо снова было подернуто колючими льдинками и мутным обжигающим дыханием, которому так и не суждено было стать водой. Она проснулась от звука запираемой двери, и, как кошка, затаилась, прислушалась. Совсем недалеко от нее кто-то нервно собирал вещи и быстрым шагом покидал ее уютный ненавистный дом. Ветер задумчиво бил тонкие ветви ее цветущей черемухи, рвал тонкие, подернутые снегом, лепестки. Значит, цветов в этом году не будет. Жалко… Громкий звук захлопываемой двери. Перешептывание невидимой, неощутимой прислуги. Очередная пощечина счастливого ветра. Накидывая на тонкое свое тело легкое белоснежное кимоно, Хинате показалось, что кто-то снова и снова произносит ее имя в глубине сада, произносит его еле слышно, делая акцент на «Хи» и умирая на «На». Так, с нажимом и нелюбовью ее звал только один-единственный человек. Ее муж. Она прокралась через узенький коридор, через зимнюю крытую веранду, на которой полтора часа назад разливала чай, изящно обжигая тонкие запястья. В матовой пропасти зеркала, мимо которого она проплыла, надменно и порочно смотрела на нее молодая красивая женщина на третьем месяце беременности. Если у нее опять родится дочь, Саске никогда не простит ее. Да не все ли равно?.. Она пытается забыть тот день, когда отец обязал ее выйти замуж за младшего Учиху, несмотря на то, что она любила другого, и тот, другой, вроде как любил ее. Достаточно было одного отцовского слова, чтобы любовь стала понятием нарицательным и совсем не вечным. Это закон бытия, а ее собственные чувства никогда не были никому интересны. Стать госпожой богатого дома и великого рода оказалось совсем не больно и совсем не приятно. Также безвкусно, как рисовая бумага. Также беспросветно, как небесный свинец над ее головой. Первые четыре дня она провела в полном уединении, наряженная в крытое золотой парчой кимоно, такое тяжелое, что она не могла сделать и несколько шагов. Слуги были заняты ее гостями, родственники ее праздновали ее счастливую судьбу. А она встретила четыре рассвета, пытаясь вытянуть затекшие ноги и не обращать внимания на голод и жажду, мучавших молодую госпожу Учиха. На пятый день о ней вспомнили, ее муж, наконец, вернулся, а молодая жена должна быть полностью готова к долгожданному воссоединению. Всем тем, кто наплевал на нее и ее будущее, она отомстит гораздо позже и весьма изощренно. Молодая госпожа Хината одарит всех такой заботой и любовью, что ни у одного наблюдателя не поднимется ни рука, ни взгляд, чтобы назвать ее недостойной или несозревшей. Она будет служить образцом поведения и обходительности долгие годы – умрите от зависти. А молодой муж внимательно оглядел ее обнаженное тело, как знаток любуется картиной, как заводчик выбирает себе щенка. — Роди мне сына! – это был его единственный не то приказ, не то молебен. В ответ ему через девять месяцев на свет появилась маленькая девочка с серыми глазами. Утренняя молитва радует – в это время никто не беспокоит хозяев. Хозяйка, прекрасная в своей едва прикрытой наготе, скользит по длинному мраморному коридору, разделяющему большой дом на две части – для двух братьев. Хозяин только что покинул ее, ушел завершать незаконченные переговоры не то с ее братом, не то с демонами ада. Ей все равно, как и все равно на спящего в кроватке ребенка полутора лет. Если девочка плачет – к ней бегут ее няньки и кормилицы. Хинате минуло восемнадцать, она тоже еще по-своему ребенок, девочка. В ответ на ее слезы люди тоже бегут, но от нее. Она закрыта в своем дорогом склепе, ей недолго осталось. Скромно приоткрывая резную дверь, она любуется спящим мужчиной. Будить старшего брата ее мужа – ее главная утренняя обязанность. Итачи-доно красив, ладно сложен, силен, задумчив, молчалив. Они безумно схожи с Саске – и невыносимо различны. Вот это касание к обнаженному плечу ее мужа раздражает, в ответ он обычно накрывается шелковой простыней, чтобы ее холод скрыл его от жены. Итачи-доно другой. Переворачиваясь на спину, позволяя его пальцам развязывать незамысловатый узел ленты на поясе, она чувствует, как мягкие пальцы ласкают ее слегка выдающийся живот, потом ниже, причиняя ей сладкую боль. В матовую пропасть очередного зеркала она касается темных волос, щекотящими ее будущего ребенка, пока горячий язык мужчины идет по следу его собственных пальцев. Терпко. Когда в последний раз ее муж касался ее? Кажется, это было еще зимой, когда метель сорвала крышу у ее теплицы, и ее драгоценные розы погибли. Измученная, вся в слезах, она наливала мужу чай исколотыми молодыми шипами пальцами, а ее маленькая дочь вдохновенно ломала хрустальную погремушку стоимостью как целый сад. Серые глаза девочки насмешливо блестели при свете лампы. Узнавалась порода. Саске ненавидел сладкое, но терпел слабости своего ребенка. Хината молча наблюдала, как аккуратно он кормит ребенка засахаренными персиками – ей хотелось, чтобы метель разметала, разрывая на кусочки всех по фамилии Учиха, а не нежные цветы. Исколотые ее пальцы дрожали, когда она, не сдержавшись, рывком потянула на себе ребенка – так, что тот заплакал. За это она получила пощечину и вторую свою беременность. Больше он ее не касался. Итачи-доно не может дать ей ребенка – он слишком хорошо воспитан для этого. Он ласкает ее изнутри, каждый миллиметр ее жаждущей раненной плоти, он целует ее ступни, не обращая внимания на темнеющие соски и большие груди – это принадлежит ее детям. Старший брат оказался ей ближе младшего, в своем молчании он несет больше тепла, чем даже горячие клятвы и первые признания из той, прошлой ее жизни, будь она неладна. Испытывая горячее грешное удовольствие, с первым звуком колокола она возвращается к себе, слушая, как ветер бьется в запертые окна, презирая ее. Нежные, подернутые пушком цветы черемухи смыты белоснежной волной с колючих веток. Значит, в этом году не будет весны. Больно… Хината встречает мужа у самого порога, с высоко поднятой головой и ненавидящим взглядом. Господин Учиха безумно красив, напоминает древние фрески демонов и молодых богов скалистых гор. Темную голову лишь слегка покрывает шелковый капюшон. Катана глухо скалится на молодую женщину еле ощутимым звоном. Тонкие пальцы мужа церемониально ласкают мягкую кожу, приподнимая лицо жены к свету, внимательно изучая его. Сегодня ей особенно сильно хочется презирать его. — Как ты? – его вопрос падает к полам фамильного кимоно, путается у нее в ногах, причиняет ей боль. Пока он снимает с себя тяжелую одежду, смывает пот и усталость в ванне, она неслышно отвечает ему. Здоровье физическое не играет для нее роли, она измотана, она вымучена вконец, но Саске никогда не волновали неудачники вроде нее. А ее, ее волнуют такие ледяные ублюдки?.. Поднимая тончайшее нижнее кимоно мужа с пола, она прикасается к нему ладонью, а потом щекой. Принюхивается, как кошка, ластится, как кошка. И – бросает одежду на пол в брезгливом порыве. От нее не пахнет женщиной, неощутимой, но любимой им. От нее не пахнет другим мужчиной, презренным, но любимым им. От нее не пахнет ничем. Сегодня ей особенно не за что любить его. — Прибери тут… — бросает ей Саске, выходя из комнаты, не бросая на нее даже насмешливого взгляда. Что за человек – даже страсть чужда ему… А разве нет одного человека, безумно дорогого ему? Она слышит, как кто-то неслышно зовет кого-то из глубины сада, рождаясь придыханием на «Нии…» и умирая на «Сама». Видимо, Итачи-доно вернулся. Ей смешно – глупая тупая лживая сучка. Она прислоняется лбом к косяку распахнутого окна, через которое ветер рвется в ее опустошенное тело. Ребенок внутри нее в первый раз бьет ее изнутри. Чувствуется порода. *** Он чудовищно тактичен, дьявольски аккуратен – с таким противником не будет счастлив по-настоящему. Младший брат возмужал, стал сильным, стал безумным. Старинная катана в свое время отвергла Итачи, признавая свое право ждать истинную силу. Дождалась – рука Саске сливается с рукоятью меча, вгрызается в каменную стену, рушит чакру, подобно сорванному с цепи ветру. Старший брат рискует своей головой, всякий раз, как позволяет себе полюбоваться своим творением. Но он слишком любит Саске, чтобы проиграть. Один мощный удар – и тот прижат к заледеневшей земле, тяжелое оружие касается нежной кожи, которой не касалась ни одна женщина в мире, кроме несчастной беременной Хинаты. Саске распирает от собственной гордости — Итачи просто живет ради него. Так повелось с раннего детства, так будет и дальше, в иных, еще не рожденных поколениях. Хотя, нет… У дочери Саске серые глаза. Они пугают гораздо больше кровавых. Лезвие касается горла, обнажает алую плоть, к которой Итачи прикасается губами как победитель. Никогда в жизни он не предал бы младшего брата, если бы тот не попросил его об этом. А теперь он вот тут, на ладони, он любит его, но не в силах его понять. О чем ты думаешь, Саске, глядя на серое небо, плодоносящее снегом в начале апреля?.. Кровь заливает снег и темные волосы. Красное, черное и белое – беспроигрышное сочетание цветов. Саске выше его мыслей, он насмешливо подается вперед, завершая кровавый рисунок. Вчера ночью обеспокоенный исчезновением своего нерожденного ребенка, он нашел его мать в комнате своего брата. До самого конца он молча следил за ними, слушая, как рассвирепевший ветер умирает на голых ветках. Его мутило от сознания собственной ничтожности – в ласках Хинаты одна голая похоть с местью, в ласках Итачи – любовь к Саске. Рассвет он встретил в детской, прислушиваясь к нежному дыханию ребенка на подушке. Когда его дочь вырастет, он выдаст ее замуж по большой любви – или убьет собственными руками. *** Наказание Хинаты назначено на полдень, когда в доме остается только карающая рука собственного мужа и ветер, врывающийся в окна, как в пустоту. Саске бьет не больно, но ощутимо. Бьет по красивому лицу, бьет по тонким рукам, пропуская только огромный живот, потому что серые глаза ребенка пугают больше кровавых. Он бьет ее в ответ на ее наделанный страх с непониманием, бьет в ответ на собственное глухое дыхание в груди, потом бьет от скуки. Итачи выслан, слуги на молитве, Хината на девятом месяце беременности – сегодня он особенно сильно презирает ее. И даже не за измену. Он презирает ее за пустоту во взгляде, за то, что она не пыталась убить его, не пыталась стать свободной. За рабское поведение. Счастливый от собственных чувств, он забывает, что сам методично выбивал из нее любую волю, сделав матерью своих детей. Его старший брат был ему дорог. Она замарала это святое чувство, дура! Ее длинные волосы стелятся по полу, она не защищает ни себя, ни своего ребенка, потому что это не имеет особого смысла. Если Саске захочет убить ее – он убьет ее. Ей становится страшно от того, что он постоянно повторяет ее имя, то самое, что клокотом крови в горле на «Хи» и глухим кашлем на «Та». Ветер в саду затихает, прислушиваясь, любуясь… Обескровленной рукой женщина пригибает к себе кусочек одеяла, на котором она лежит, как укрывают беспокойного младенца. Ноги ее прижимаются к телу, рука гладит по несуществующей еще головке, знаками она приглашает и Саске полюбоваться на ребенка. Длинные ее волосы окрашены в алый, как будто накрыты покрывалом, боль, сильнее, чем физическая разрывает ей сердце, повергает ее на землю. Роды вспышкой разрывают слабое сознание и отпускают ее на свободу. Саске прощает ее. Наказание Хинаты было назначено на целую ее жизнь, когда подле нее остался только злорадствующий ветер, крестный ее маленького сына. Она готова умереть, но смерть презирает неверных даже самим себе женщин. Она проснулась на рассвете, когда холодное небо снова было подернуто колючими льдинками и мутным обжигающим дыханием, которому так и не суждено было стать водой. Она проснулась от звука запираемой двери, и, как кошка, затаилась, прислушалась. Совсем недалеко от нее кто-то возился в колыбели и жалобно плакал. Ветер задумчиво бил тонкие ветви ее цветущей черемухи, рвал тонкие, подернутые снегом, лепестки. Значит, цветов в этом году не будет. Жалко…