Только бы вместе...

В небольшой, но красивой и уютной комнатке царила атмосфера покоя и уюта. Большая печка согревала в холодную ночь, потрескивая поленьями; чадя, горела одна-единственная сальная свеча. Восковые свечи стоили дороже, поэтому приходилось обходиться издающей неприятный запах сальной свечой или лучиной. Сквозь маленькое окошко, затянутое бычьим пузырём (вместо стекла) свет уже не проникал, несмотря на то, что красивые резные ставни были открыты. Сама деревянная изба делилась на три комнаты – прихожую (выполняющей так же функцию гостиной), столовую и спальню. Банька и уборная находились поблизости с избой, но не входили в неё. На кухне, за большим деревянным столом сидели три женщины: одна седовласая, аккуратная, в русском платье и с подобающим платочком на голове, скрывающим волосы. Две другие – её гостьи, уставшие и изнурённые Нигяр и Бахарай. Нигяр помнила, как в детстве мама рассказывала ей о своей матери. Она объяснила ей, где она жила, а так же то, что саму Нигяр (настоящее имя которой уже забыто) бабушка видела лишь однажды, когда внучка была совсем маленькой. Так получилось, что мама Нигяр безрассудно влюбилась в иностранца, а так как родители были категорически против такого союза, бежала вместе с возлюбленным. Лишь однажды она навестила мать, чтобы познакомить её с внучкой. Бабушка тогда дала внучке оберег, сделанный своими руками, и Нигяр его никогда не снимала. От него словно исходила какая-то чудодейственная сила, родное тепло. Благодаря этому оберегу бабушка, Авдотья, узнала свою внучку и поспешила помочь уставшим девушкам. Нигяр рассказала бабушке свою историю и историю Бахарай от начала до конца, умалчивая лишь о тех моментах, что касались её чувств к Матракчи и Ибрагиму. Потом воцарилось тягостное молчание. Авдотья с печалью и сочувствием обдумывала рассказ внучки. - Плохо будет, если люд узнает, что вы от басурман бежали, - наконец, покачала головой она, - Не любят у нас таковых. Ты хоть, внученька, язык наш знаешь, а подруга-то твоя по нашему ни слова… да и беременна она. Не от кого-нибудь, а от царя иноземного… - Султана, - поправила Нигяр, - Бабушка, выходу у неё не было иного. Разве что, без смысла всякого жизнь прожить в четырёх стенах. А она хорошая, лучшей доли достойна. Упрячем как-нибудь её от чужих глаз до родов, да языку выучим, традиции объясним. Она сметливая, налету схватит. А уж со мной проблем не будет – скажем, что внучка издали приехала. - И то верно, - согласилась Авдотья, - Так и быть, располагайтесь, девицы. Я пойду баньку растоплю. - Не поздно ли для того? - отозвалась Нигяр. - Ну не чумазыми же вам спать ложиться, - Всплеснула руками Авдотья, открывая засов на тяжёлой дубовой двери. - Ну наконец-то, мне дано право голоса, - улыбнулась Бахарай, - О чём говорили? - Тебе придётся пару месяцев до родов в избе безвыходно сидеть, язык учить, - «обрадовала» подругу Нигяр, - Я, наверное, работу себе подходящую найду. - А кто ж меня учить языку будет? - Найдём время, - пожала плечами Нигяр. ...Вскоре банька была готова. Нигяр, смутно помнившая с детства нечто подобное, ничему особо не удивлялась, а вот Бахарай оказалась морально не готова к виду огромного, вымоченного в рассоле веника, с которым Нигяр направилась к ней, коварно улыбнувшись. «Добил» несчастную княжну вид пышущей жаром комнаты с непонятным названием «парилка», кою Бахарай приняла за жаровни преисподней. Сколь ни старалась Нигяр убедить подругу, что там абсолютно безопасно, та наотрез отказалась туда заходить, уверено заявив, что ещё жить хочет. В итоге Нигяр была чиста и довольна, удобно расположившись на широкой русской печке, а Бахарай ещё надолго сохранила в кошмарах маленькую деревянную пристройку с вырывающимся из неё паром.